Пальцы впиваются в жестковатые, теплые волосы у затылка. Ладонь другой руки, все еще сцепленной с его, мягко разжимается, освобождая его пальцы лишь для того, чтобы моя рука обвила его плечи.
Тяну его к себе. Нежно, но настойчиво. Его голова, тяжелая от горя, бессильно опускается. Моя щека прижимается к его щеке. Кожа его горячая, чуть шершавая от короткой щетины
Вдыхаю полной грудью его запах – знакомый, родной, смесь дорогого одеколона с нотками черного перца, его пота и больничного хлора. Он заполняет меня, смешиваясь с ароматом земли и липы.
Дышу в его висок. Чувствую, как он весь дрожит подо мной – мелкой, неконтролируемой дрожью загнанного зверя. Мои губы почти касаются его уха, когда выдыхаю шепот. Тихо. Так тихо, что его должно заглушить биение наших сердец и шелест листьев. Но я знаю – он услышит. Каждое слово должно впитаться в его кожу, дойти до самого нутра:
— Я тоже боюсь, Паш... — Голос срывается, — но давай не будем… забывать, что мы все же есть друг у друга…я рядом.
Мы теперь узнали друг друга не только в радости, но и в горе.
Пусть и после развода.
55
Воздух больничного дворика – влажный, с ароматом скошенной травы, мокрой земли после полива и лекарств.
Но все это перекрывает единственный, самый важный запах в мире – запах Миры.
Лаванда и немного лимонной терпкости. Зарываюсь лицом в ее волосы.
Глубокий, судорожный вдох. Втягиваю его в себя, как утопающий глоток воздуха.
И чувствую, как по щекам, горячим от стыда и отчаяния, катятся слезы. Соленые и обжигающие.
Я не могу их остановить. Не хочу.
Ее руки – теплые, сильные ладони – скользят по моей спине.
Нежно, но уверенно. Плавные, успокаивающие поглаживания через тонкую ткань пиджака.
Каждое прикосновение — якорь..
Каждое движение говорит мне «Я здесь. Держу».
А я? Я разбит. Отец там, за этими стенами, возможно, умирает.
Мать – ледяная статуя то ли горя, то ли злорадства и мести.
Весь мир съежился до этой скамейки под старой липой, до запаха ее волос и жгучей боли под ребрами, где бьется мое растерянное сердце.
— Ты рядом... — вырывается у меня хрипом, надрывным, сдавленным. Голос чужой, сорванный. Я прижимаюсь к ее шее сильнее, чувствую тонкую цепочку под губами, теплоту ее кожи.
Теперь я понимаю, что значит. Она рядом. Словами не объяснить, это можно только почувствовать.
Еще один глубокий, дрожащий выдох прямо в ее волосы.
— Мира… ты рядом… и мне уже не так страшно…
Вот оно. Признание. Стыдное, детское, но правдивое.
