В Японских горах Маньчжурии ветер туманный стихает, и воины спят в окружении таинственного молчания. Прошло сто лет с тех пор, как русские погибли под Мукденом — но сон их не нарушается даже при мысли о том, что они были преданы родной земле и славе. Это элегический траур за время первой войны между Россией и Японией....
Автоматически бросаю машину влево, уходя из-под повторного удара, отстегиваю ремни — самолет вот-вот вспыхнет, надо прыгать, иначе сгорю заживо, ведь одежда насквозь пропитана бензином. Я уже подтянулся было, чтобы перевалиться через бортик кабины, но тут вспоминаю инструктаж Митрофана Ноги — если я покину машину здесь, над пустыней, за сотню километров от родного аэродрома, мне с перебитой голенью не выжить в монгольской глуши. Нет, лучше уж сгореть, чем стать добычей волков и шакалов. Решаю тянуть домой, благо мотор пока работает.
«Выбросьте ее в мусор», — ответил я.[4]
На лечении после ранения, полученного на Халхин-Голе…Прошли годы, раны зажили, а боль не прекращалась — осколок вышел наружу лишь 45 лет спустя. Столько времени пролетело после халхингольских событий — две трети века! — а помнится все до мелочей. Мне не забыть те степные просторы, голубое небо и неистово-яркое солнце…
Вместе с М.
летчик-истребитель
Признаться, война на Халхин-Голе началась для нас неудачно. Мы, по существу, были к ней не готовы. Первый бой, состоявшийся 28 мая, наша эскадрилья проиграла вчистую — мы еще не умели вести атаку, да и материальная часть оказалась неисправной.
