В комнату хлынул свет, заставляя голову Лунина гудеть как будто она была залита молотком. Одиноко стоящий человек смотрел на него, ждал ответа — но ответить было трудно, словно язык превратился в твердую шерсть. Лунин медленно приподнялся и ощутил, как тяжелые веки наконец-то открылись, освещая палитру бесконечных догадок и неизвестностей перед ним....
Можно было бы считать, что инцидент исчерпан, почти не начавшись, но через пару часов у Ленки скрутило живот, и она, сделав вполне обоснованный вывод, что во всем виноваты подчиненные Николая, а значит, и он сам, высказала ему все, что думала о его придорожном бизнесе по полной программе, причем сделала это несколько раз, после каждого своего возвращения из уютной комнаты, украшенной итальянской кафельной плиткой и таким же итальянским унитазом.
Вполне возможно, что этот неприятный, но все же не очень значительный эпизод постепенно стерся из Ленкиной памяти, если бы спустя всего три месяца она не заподозрила, что муж крутит роман с одной из продавщиц расположенного в мотеле продуктового магазинчика.
Гнев Николая и сопутствующий ему поток обидных и порой даже оскорбительных слов иссяк, как только Ленка, обхватив обеими руками живот, медленно опустилась на кровать и еле слышно произнесла:
— Ой!
После второго, чуть более громкого «ой», Трошин бросился к супруге, осыпая ее вопросами. Что болит? Где болит? А сильно? А надо ли вызвать скорую?"
"После того как выяснилось, что болит не так уж и сильно и скорую вызывать пока нет необходимости, Ленка с помощью Николая, подложившего ей под спину сразу две подушки, удобно устроилась на кровати и приступила к просмотру очередного сериала, а сам Трошин отправился на кухню готовить ужин.
