В тени дырчатого фонаря он ощущал холод призрачной лабиринтной комнаты. Ее свет играя, подчеркивал уродливость стен и притоптал непонятные звуки. Каждый шаг вызывал мерцание отдаленных стен — в этом мраке он чувствовал себя одиноким фонарем в бездонной темноте, где каждая тень могла быть не только самим собой....
Магия обиженно полыхнула, оставляя мяту, и перетекла было в пространство, вслаиваясь в него. Но Пилий встал на ее пути, преградив магии путь. И она послушно влилась в его тело, растворилась в крови, в костях, стала частью императора. Сделала его магически совершенным, сильным, одаренным. Только что проснувшаяся магия Шестнадцати богов была очень, очень доверчива и щедро делилась со всеми живыми существами.
И очень зря.
***
Пилий, император Дигона, глубоко вздохнул, с удовольствием ощущая, как откликается ему его новая магия.
Магия богов была послушной. Она влилась в глаза Пилия, делая его зрение острым, почти орлиным. Скользнула в разум, открывая перед императором Дигона мысли окружающих его людей. Один за другим раскрывались в его теле новые дары, и это было очень, очень приятно.
Источник сиял все так же нежно, ласково. Пилий, прищурив черный, как ягода бузины, глаз, жадно наблюдал за ним. Ему казалось, что стоит отвести взгляд, как источник испарится, исчезнет так же внезапно, как и появился. Но он, Пилий, конечно, этого не позволит. Такое чудо надо оберегать.
Белые, чуть искривленные зубы молодого императора зло скрипнули. Он был очень зол на Тирой, который пронюхал об источнике слишком рано, почти тогда же, когда его нашли люди императора, и тут же подал просительную ноту о полном доступе к нему.
О том, что Дигон первый, не подумав как следует, внезапно объявил войну и уничтожил не одну сотню подданых Тироя и других государств, как-то не вспоминалось.
