В тени дырчатого фонаря он ощущал холод призрачной лабиринтной комнаты. Ее свет играя, подчеркивал уродливость стен и притоптал непонятные звуки. Каждый шаг вызывал мерцание отдаленных стен — в этом мраке он чувствовал себя одиноким фонарем в бездонной темноте, где каждая тень могла быть не только самим собой....
Было сразу понятно, что они — не люди. Они шли вперед уверенно, очень плавно — люди так не ходят. И мягкий рассеянный свет их кожи, их глаз и волос был отчетливо виден во мраке, через который они шли. А потом я как-то извне, почти не анализируя, поняла, что они очень устали. Их лица были опущены вниз, они сбивали ноги о корни деревьев, и свет их тел мерк, выцветал.
А за ними на отдалении шли женщины. Эти женщины были обычными людьми, их кожа не светилась, волосы не вились и не сияли.
А за женщинами тянулась черная тень — несчастная, неприкаянная, не имеющая четкой формы. И как-то разом, неожиданно для себя самой, я узнала в ней тьму — ту самую, свою. Она стелилась за женщинами, очень знакомо обтекала их упавшие тела, и она их… жалела? Ей и правда было жаль! Она сгущалась растерянно, развеивалась и собиралась в черную мглу снова.
Шестнадцать же шли и не оглядывались — они не смотрели ни на женщин, ни на тьму, которая стелилась следом."
"Пока я не услышала женский, полный тоски голос из цепочки шестнадцати. Он был протяжным, с особыми длинными нотами, с интонацией, ни на что не похожей. Так, наверное, могли бы говорить древние языческие богини, берегини — нараспев, мягко, перекатывая слова, как спелые розовые яблоки по осенней траве.
— У меня не осталось сил… Мы умрем, мы не дойдем, — плакала она.
— Если мы умрем, то мир сотрется. Мы не для того его растили, чтобы он исчез в агонии, — ответил ей кто-то громким, решительным, раскатистым рокотом. А вот так, наверное, мог говорить Перун или Зевс.
— Мы умрем, как умрет Первая… Уйдем в землю, станем тенями, преданные своими созданиями, — горько отвечал женский плавный голос. Запахло медом, грозой и почему-то прелыми листьями.
— В землю молодые боги не уходят. И мы не уйдем. Первая слаба, первая мертва… — отвечали ей сразу несколько голосов, и плавный женский голос замолк. Только все шестнадцать опустили головы еще ниже. Их сияние стало мягче, размытее. Они скорбели.
Вдруг рывок вперед — и я вижу искрящийся, сильный, яркий шар, горящий голубым искорным огнем. В нем исчезали шестнадцать фигур — одна за другой.
