В серых стенах центра орка сквозь толпу выкрикиваются древние молитвы. Я, совсем еще молодой, вдруг понимаю, что мои жизни может быть покончено за то, что я не знал обычаев, — и это шокирует. Здесь все идет по нарастающей опасности, как будто с каждым днем новые законы ужесточаются, а старые традиции — стираются....
Каждое его слово словно выпускало воздух из первого орка, а остальные замерли в немом почтении. — Даже смерть не искупит твоей вины. Ты уедешь и будешь учить повиновению и дисциплине молодых. Но предварительно зайдёшь в каждую юрту и каждому отцу и матери, жене и детям, погибших по твоей вине, скажешь что их сыны, мужья, отцы погибли. А сейчас иди и не смей умирать, пока не воспитаешь столько же юных бойцов сколько погибло на том поле. — когда он закончил говорить, повисла тягучая тишина.
— Его вина не снимает с вас ответственности за смерть братьев, каждый из вас после войны должен будет снять с себя знаки вархордов вместе с кожей и уйти учить молодых, а пока война, займитесь подготовкой новых вархордов, которым передадите свои места.
— Да, и совет постановил, что орда уходит. — произнёс орк и развернувшись также тихо ушёл в темноту, предварительно положив свиток с решением совета орды.
Прорыв по гусарски."
"Как и ожидалось, настал момент, когда больше невозможно было скрываться. Мы приблизились почти вплотную к врагу.
Выждав, когда солнце скрылось за горизонтом и начался вечерний сумрак, мы пошли на прорыв.
За мной поднялись остальные и мы медленно пошли к лагерю. Я с трудом сдерживал зверя, который бесновался во мне, и сохранял орочий облик.
