Вечерний шепот музыки и мерцание стrobоскопов создают атмосферу забытого клуба, где каждая фраза или звук будто провокует возвращение прошлого. Человек чувствует себя необычно: минутное расстройство заменяется внезапным отсутствием времени, как если бы ты оказывался на месте хвоста ящерицы. Этот роман описывает душевный кризис в современной жизни — где каждое действие и реакция приводит к неожиданным взлетам и падениям....
Глава 36. Острые грани
Чувства и равнодушие ранят одинаково.
— Лиза! — Второй крик такой громкий, что закладывает уши.
Чтобы не оглохнуть, зажимаю их руками. Пытаюсь справиться с той лавиной, что несется внутри. Но другая лавина, горячая, мощная, подхватывает меня с дивана и вжимает в каменную грудь.
— Ну почему ты такая упрямая?! — Шаталов сам забрасывает мои руки себе на плечи и с шумом выдыхает. Уже без нежности, как на крыльце, а со злостью.
— Я не разрешала тебе входить в дом."
"От близости Марка в душе будто какие-то тросы лопаются.
Еще недавно все было так просто. Раскаявшаяся жена, глухое отчаяние и горькое прошлое — чужое, постороннее. Переступить и пойти дальше. А сейчас я загибаюсь от жара. Немею от признаний, прозвучавших в этой комнате несколько минут назад.
— Ты можешь убраться?! — Привычная картина мира плывет перед глазами, расползается цветастым пятном. За ним уже мелькает что-то непонятное. — Прямо сейчас!
Дергаюсь, пытаясь вырваться.
Больше всего на свете хочу, чтобы оставил в покое. Не могу я быть рядом с ним. Ломает от этой непрошеной заботы и от того, что сказала его жена.
— Понятия не имею, откуда Настя узнала, что ты здесь. Охрана не должна была говорить тебе о ее визите. — Марк принимает удары и не двигается. Гладит меня по спине и дышит... быстро, рвано. — Уволю всех на хрен. Сегодня же! К чертовой матери!
— Этот Борухов.
— Лиза, я работаю над этим.
— Значит, все подтвердилось... — Бью сильнее. — Сколько еще ты собирался держать меня в неведении?! На какой срок мы застряли в твоем доме?
— Тебе и Глебу ничего не угрожает.
— Те люди... Они хотели нас похитить? — На миг замираю. — Ты говорил, что Глеб будет под прицелом.
— Я бы не позволил, чтобы с сыном или с тобой что-нибудь случилось.
— То есть... это был бы даже не шантаж? И не выкуп?
Правда доходит до меня медленно. Ужас питоньими кольцами обхватывает грудную клетку и шею. Сжимает, душит. Мешает сделать вдох или сказать хоть слово.
— Забудь! Я никому не дам вас с обиду.
— Зачем мы только встретились снова! — вырывается из груди со стоном.
Ноги подкашиваются. Я повисаю на мужских руках.
