В холодном общежитии серые ночи и жалобные глаза прерываются только на мельчайшие надежды, когда Римма бормочет обещания найти работу прямо сейчас. В этой атмосфере нету места для сомнений — только решительность и стремление к заботе о своей перспективе. И где ты ещё за два дня найдёшь двести кусков? — просит Римма, а Роман несётся на поддержку, говоря о необходимости и надежде, чтобы её работа была важна для неё....
— Надо поговорить, — кивает, глядя на меня, на ближайший столик, из-за которого мы только что встали с подругой.
Римма, которую он только что фактически проигнорировал, переводит внимательный взгляд то на него, то на меня.
— Мне нужно идти, — отвечаю, улавливая в собственном голосе дрожащие нотки.
— Я это слышал, — он стоит в дверях, явно не собираясь нас пропускать. — В аэропорту. Но, думаю, ты найдёт на меня пять минут своего драгоценного времени, Адамовна."
"Боковым зрением замечаю движение мимики на лице подруги.
И сейчас в глазах подруги засветилось понимание, удивление и шок.
Это треклятое “Адамовна” меня выдало.
— Мне, наверное, пора в офис, — негромко говорит Римма и, ещё раз внимательно посмотрев на меня, осторожно уходит.
Потому что… потому что я даже представлять не хочу, о чём ему нужно со мной поговорить.
Но Римма уходит. А я остаюсь. И Семён тоже.
Делаю спиной несколько шагов к ближайшему столику и опускаюсь на диванчик. Семён садится напротив. Смотрит. В глазах ни тени былой искры. Но взгляд пробирает так же, став куда тяжелее и даже опаснее. Давит свинцом, вызывая безотчётное желание сжаться, спрятаться.
Молчит, а я первой узнать, чего же он хочет, не решаюсь. Язык к нёбу прирастает.
— Почему твоя дочь хромает?
Я ожидала любой другой вопрос, но не этот. Теряюсь даже почему-то. И тогда он продолжает сам:
— У неё заболевание голеностопного сустава, осложнённое воспалением, вызванным аутоиммунной реакцией.
— Откуда ты знаешь? — выдыхаю поражённо.
— Лекарства помогают временно, но проблему с всё более деформирующимся суставом не решают, не так ли? — прищуривается, будто в душу смотрит, самое болезненное ковыряет.
— Справки навёл? — неприятная догадка возникает. — Зачем? — возмущаюсь.
— Нет, не наводил.
— Тогда откуда ты знаешь?
— Оттуда, что по такой же причине мне в четыре года сделали операцию. И только тогда я стал полноценно ходить, смог начать заниматься спортом. А до этого помню лишь боль и бесконечные капельницы.
Поражённо замираю. Где-то в носу начинает печь, и я закусываю губы до боли, чтобы сдержать слёзы.
Не может быть.
