В холодном общежитии серые ночи и жалобные глаза прерываются только на мельчайшие надежды, когда Римма бормочет обещания найти работу прямо сейчас. В этой атмосфере нету места для сомнений — только решительность и стремление к заботе о своей перспективе. И где ты ещё за два дня найдёшь двести кусков? — просит Римма, а Роман несётся на поддержку, говоря о необходимости и надежде, чтобы её работа была важна для неё....
Но… слишком дохрена этого ебучего “но”.
И с моей, и с её, вероятно, стороны.
Потому что пять лет. Пять, мать их, блядских лет!
Пять лет пропасти, незнания, отчуждения.
Как их наверстать? Возможно ли это вообще?
С кого за них спросить?
С себя. С неё. И ещё кое с кого, с кого я и начну разбор полётов.
Рядом паркуется такси, и они подходят к машине. Я с места не двигаюсь. Не могу. Пялюсь через тонированное стекло.
Девчушка невысокая, худенькая. Платьице сиреневое, сверху тонкая кофточка. В руках большая кукла.
Как с картинки.
Дочка.
Эти четыре дня я пытался осознать, что у меня есть ребёнок. Что в мире есть маленькая девочка с моим набором хромосом, родной мне маленький человек. Это растревожило душу, разбередило.
А сейчас, когда я увидел её, пусть и через стекло машины, когда она внимательно посмотрела через стекло, хоть и видеть могла только черноту, ведь тонировка снаружи не просвечивает, в груди что-то надтреснуло и взорвалось.
Это похоже на какую-то магию. Прописанный скрытый код в компьютерной игре. Когда ты вдруг осознаёшь, что в этом мире есть настолько родной тебе человек.
Василина усаживает девочку в детское кресло на заднее сидение в такси, и они уезжают. А я набираю номер:
— Привет, мам, — говорю, когда она отвечает. — Ты занята? Я сейчас приеду. Есть разговор.
14
— Здравствуй, Семён, — мать открывает дверь и улыбается. — Рада, что ты решил повидаться, балуешь меня этим нечасто.
Как обычно — претензия в каждой фразе. Даже если она по какой-то причине когда-нибудь решит мне подарить бочку мёда, можно быть уверенным, что дёготь, пусть и грамм, но будет там.
— Здравствуй, мама, — вхожу, сделав вид, что не заметил её попытку оставить на моей щеке свой этикетный материнский поцелуй.
— Проходи, я как раз заварила чай. Китайский, элитный. Недавно мне привезли из Пекина.
Я сбрасываю кроссовки и вешаю пиджак в прихожей. Напряжение даёт о себе знать мышечным спазмом в челюсти.
Мать ставит на стол две чашки с элитным пойлом, пахнущим то ли йодом, то говном, опускается на стул и с наслаждением делает глоток.
Я сажусь напротив и складываю руки на столе, сцепив крепче пальцы, чтобы не психануть и не швырнуть в процессе разговора это вонючее пойло в дизайнерскую стену.
— Как дела, сынок? — ставит чашку и приподнимает бровь.
