В холодном общежитии серые ночи и жалобные глаза прерываются только на мельчайшие надежды, когда Римма бормочет обещания найти работу прямо сейчас. В этой атмосфере нету места для сомнений — только решительность и стремление к заботе о своей перспективе. И где ты ещё за два дня найдёшь двести кусков? — просит Римма, а Роман несётся на поддержку, говоря о необходимости и надежде, чтобы её работа была важна для неё....
Мне стоит колоссальных усилий сдержать этого зверя, но горечь, что сжигает горло, проглотить не удаётся. И никогда не удастся, наверное.
Мать каменеет. Будто маску снимает — настолько её ухоженное, красивое лицо становится неприятным, отталкивающим. Ну почему именно она досталась мне в матери? Не добрая тихая простушка, которая могла бы окружить искренней заботой и любовью, а эта ледяная женщина. Королева, но снежная, холодная, как лёд.
— Хм, — усмехается она. — Так и знала, что эта аферистка возьмёт деньги, а от проблемы не избавится.
Смотрю на мать, в который раз приходя в шок. Наверное, пора было бы перестать удивляться, что ж я как маленький-то.
Из чего она сделана? Что у неё внутри?
— Она пытается сделать так, чтобы я оставил их в покое. Так что у тебя получилось, мама. Не зря старалась.
— А почему ты винишь только меня? — её иней осыпается, она подскакивает со стула, раскрасневшись от злости. — Разве не твоя прекрасная Василина виновата в том, что ты угодил в тюрьму? Ты помнишь, сколько следствие просило лет? Лет, Семён! В тюрьме! Или, может, ты упустил тот момент, что деньги она взяла? Взяла! И даже не попыталась воспротивиться.
Этот разговор я помню. Было уже. Мне столько раз это бросали в лицо после каждого запоя, в котором я пытался потеряться. Даже после того злосчастного обрыва со скалы, после которого по кускам едва собрали. Первое, что сказала мать, когда я очнулся после операции в палате, это было не “я люблю тебя, сынок, я так рада, что ты жив”, а “это всё из-за той ведьмы! Ты убиваешься по ней, а она ухватила конверт, стоило только предложить”.
Тогда меня это и добило. Сломался.
Поверил.
А теперь внутри огнём сомнения горят.
— Я ненавижу тебя, мама, — говорю тихо, громче связки не позволяют. — И отца тоже. Вас обоих.
Она замирает в ответ. Ловит воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег, пытаясь сказать что-то. Но мне это уже абсолютно неинтересно.
Я засовываю ноги в кроссовки, срываю с крючка свой пиджак и сваливаю. Надо привести нервы в порядок и подумать, что делать и как теперь жить дальше.
15
Полбутылки за шиворот, а кажется, что ни в одном глазу. Не отпускает. Этот долбанный колючий клубок в груди так и сидит. Алкоголь просто не берёт его. Не помогает.
Сижу в баре уже часа три. Пью. Машину бросил на парковке, перед этим поколесив по городу несколько часов. Катался просто втупую — не помогает.
