В холодном общежитии серые ночи и жалобные глаза прерываются только на мельчайшие надежды, когда Римма бормочет обещания найти работу прямо сейчас. В этой атмосфере нету места для сомнений — только решительность и стремление к заботе о своей перспективе. И где ты ещё за два дня найдёшь двести кусков? — просит Римма, а Роман несётся на поддержку, говоря о необходимости и надежде, чтобы её работа была важна для неё....
Мне кажется, он даже видит, как у меня на шее под его взглядом встают волоски.
— Выучила испанский?
— Вроде того, — киваю, продолжая смотреть в спинку переднего кресла.
— Вроде того? Римма сказала, что никого не знает, кто бы владел языком лучше.
— Она преувеличила. Но моих знаний должно быть достаточно для выполнения поставленных задач.
Мы ещё не взлетели, но мне кажется, что у меня заложены уши.
— Условия она тебе озвучила?
— Да. Твоя секретарша утром прислала документы на подпись. Наталья Визян — твоя же секретарша?
— Да, она.
Киваю, надеясь завершить разговор. Ну хотя бы на время. Мне нужна передышка, чтобы прислушаться, как там тот зверёк в непроницаемой металлической коробке в груди. Не начал ли царапаться наружу. Он давно уже молчит. Когда-то, почти пять лет назад я закрыла его, израненного и измученного, надеясь, что он сдохнет к чертям. Закрыла, но прислушивалась. Он ещё долго стонал и выцарапывался, а потом затих. Но я чувствовала, что он жив. Впал в анабиоз, застыл, но дышит.
И сейчас я больше всего боюсь, что этот загнанный, изувеченный зверёк по имени “любовь с Семёну Радичу”, вздрогнет и откроет свои прожигающие насквозь глаза.
Нет, не хочу. Я едва пережила всю ту боль, едва выкарабкалась. Можно даже сказать, что оправилась, но иногда, пусть и всё реже и реже, мне что-то снится. Утром не помню что, память услужливо стирает эти сны, но остаётся ощущение. Необъяснимое, размытое, странное. Но я понимаю, откуда оно и с кем связано. Да и сложно забыть, когда…
Объявляют взлёт.
Я выполняю все действия, как и Семён, выключаю сеть в телефоне, осторожно отвернув экран от Семёна, а потом подтягиваюсь и крепко сжимаю пальцами поручни кресла.
— Боишься летать? — Радич поднимает брови, поворачивая ко мне голову. — Не знал.
Смотрю на него удивлённо в ответ.
— А почему ты думаешь, что вообще знаешь обо мне что-то?
Получилось резковато, но его, кажется, это ни капли не смутило. Он снова чуть прищуривается, а губы трогает мимолётная улыбка, которую он тут же прячет, слегка прикусив их. И это движение заставляет меня моргнуть. А заодно понять, что я уже слишком долго смотрю ему в глаза.
