В Эхо первой любви читатели погружаются в мир прохладных вечеров и теплых прикосновений, когда сердце замирает от незнакомого счастья. Атмосфера книги наполняется нежностью и тихой надеждой, словно шепчущаяся мелодия старинной музыки в темном лесу.
– Нет, ты интересный такой! – вскинулась Фрида, у которой от злости пропали все другие мысли. – Сделал мне ребенка, а теперь думаешь, что меня может не задеть? Поздняк метаться, не находишь?
Слава только вздохнул и обнял ее еще сильнее. Прижавшись щекой к его груди, Фрида чувствовала, как напряжены его мышцы под тонкой футболкой, слышала шум дыхания и стук сердца. Как бы ни был силен дух человека, тело его хрупко и беззащитно, ей ли не знать? Фриду захлестнула волна такой любви, такой нежности, что она едва не задохнулась.
– Слава, помнишь, ты как-то сказал: «Я хранюсь в тебе»?
– Помню.
– Я не могу защитить тебя, но что бы ни случилось с тобой, ты найдешь себя снова, когда вернешься ко мне. Это я тебе твердо обещаю.
– Хорошо. Дай мне два дня, а послезавтра распишемся. Тряхну уж напоследок своими коррупционными связями, у меня в загсе шикарные подвязки.
– Послезавтра Новый год.
– Тридцать первое – рабочий день, – заявил Зиганшин. – Распишут, никуда не денутся.
Он улыбнулся, выпустил Фриду и вернулся к картошке.
На глазах выступили слезы, и, кажется, не только от того, что она резала лук.
Виктор Тимофеевич попросил Дворкина встретить жену на остановке, и Лев Абрамович согласился, хоть было немного неловко перед Ксенией Алексеевной, что он пользуется автомобилем ее сына.
Лев Абрамович ехал по темной извилистой лесной дороге. Вековые ели, обступившие шоссе, казались мрачными и суровыми тенями, границей между хрупкой человеческой жизнью и таинственной чащей, где обитают и зло и добро, но не такое, как привыкли люди. «А может, и волки, – усмехнулся Лев Абрамович, отгоняя от себя поэтические мысли, – не дай бог тут пешком идти ночью в мороз. Сожрут и не подавятся».
Он выехал на главную дорогу и припарковался возле остановки.
