В темном подъезде холодная смерть непостижимым образом раскрывает тайны семейного клана. Нелепое умирание настолько поражает, что зритель невольно задерживается, словно притягиваемый нечистой силой страха и предательства. В этом месте смерть лишь начало загадочной истории, таящей в каждом жесте и каждом краю этой ужасной дымы....
Сейчас начнет небось выведывать: а не влюбилась ли ты, милая дочка?
Но мама ничего выспрашивать не стала. Вздохнула:
– Созрела наконец… Или это Лена тебя сподвигла?
– Ну, частью Ленка… – Надя увлеченно закатала в блин полную ложку варенья. – А частично сама решила. У меня лицо.., как это говорят.., нуждается в подчеркивании.
– Могу помочь, – охотно предложила мама.
– А ты умеешь? – поддела дочь.
– Спрашиваешь! Я на работе всех девчонок красила. Чего-то, наверное, и сейчас еще помню…
– Мамуль, ты у меня – золото! – просияла Надя.
– Могу и стрелки! – браво заявила мама. Надя вытерла сладкий от блинчиков рот, чмокнула маму в щеку и понеслась в ванную. Ей не терпелось побыстрей умыться и приступить к мэйк-апу. То-то девчонки ахнут, когда Надежда явится на вторую пару с настоящими стрелками!
Дима. Тот же день, 10.30Коллеги знали о его потере. В длинном редакционном коридоре, по пути к своему кабинету, Дима поймал на себе пару сочувственных женских взглядов. He-сколько человек, особо близкие к нему корры-мужики, были вчера на похоронах.
Дима вошел в свой кабинет, повесил куртку на плечики, включил компьютер. Это означало: я здесь, я на рабочем месте. Даже не просмотрев электронные письма, набившиеся в его почтовый ящик за последние пару дней, вышел из кабинета. Он хотел поговорить с главным редактором – пока того не закрутило ежедневное редакционное веретено: летучки-планерки, разборки с авторами и героями публикаций, интриги с издателями и визиты в “сферы”.
– У себя? – спросил он, входя в “предбанник” у кабинета главного.
– Да-да, Димочка, заходи, – сказала Марина Михайловна, пятидесятилетняя секретарша, сказала ласковей, чем обычно. Поглядела на молодого спецкора сочувственно."
"Главный редактор, как всегда по утрам, просматривал внушительную кипу свежих газет.
– Проходи, Дима, – сказал он, не поднимая головы. – Садись.
Сам встал из-за стола и сел напротив Полуянова за столик для визитеров.
– Тебе отпуск не нужен?
– Нет, – твердо ответил Дима.
– Ну и правильно. Работа – лучшее лекарство. А когда надо будет, поможем и с памятником, и со всеми прочими делами. У нее ведь никого, кроме тебя, не было?
– Нет, Василий Степанович.
– Соболезную. Еще раз – соболезную. – Главный побарабанил пальцами по столу. Молчал.
