В темном подъезде холодная смерть непостижимым образом раскрывает тайны семейного клана. Нелепое умирание настолько поражает, что зритель невольно задерживается, словно притягиваемый нечистой силой страха и предательства. В этом месте смерть лишь начало загадочной истории, таящей в каждом жесте и каждом краю этой ужасной дымы....
– Значит, это Желяев, – сказала Надя. – Он убил Котова. И его, и всех остальных.
Радости, что загадка разгадана, не было.
– Да, это он; – подтвердил Дима. – Больше некому. В его голосе тоже не слышалось победительных ноток. Он спокойно, просто констатируя факт, добавил:
– Все сходится. Только Желяев, генерал ФСБ, мог организовать убийство в самой Думе. И только у него был мотив убивать.
– Но что же нам теперь делать? Ты напишешь новую статью?..
Надя сама поняла: говорит она что-то не то. Дима усмехнулся.
– Статью-то я напишу.
""Да, конечно!” – быстро ответила себе Надя. И вспомнила: еще вчера вечером, повинуясь Диминому сладкоречию, она была абсолютно уверена, что убийца – Котов.
– Дальше, – продолжал Дима. – Погибли наши мамы и врач Ставинков, убиты Шепилов и Котов. А из этого следует, что всех их пришил именно Желяев?!
Надя молчала, а Дима сам себе ответил:
– Может, и следует.
Надя молчала. Вот дура, она только сейчас начала наконец все понимать!.
– А теперь, дамы и господа, присяжные заседатели, проследим за действиями другого человека – журналиста Полуянова. Рассмотрим, чем он занимался в день убийства депутата Котова. В одиннадцать двадцать пять Полуянов получает пропуск в Государственную думу, причем именно к Котову. В одиннадцать тридцать семь он проходит пост на входе в Думу. В одиннадцать сорок три Полуянов входит в кабинет Котова. Секретарша, заметьте, в приемной отсутствует, а на полу кабинета лежит сам господин Котов.
Надя растерянно шарила в пустом кальмарном пакетике, все пыталась вытащить несуществующую кальмарину.
– Выбрось его! – рявкнул Дима и сам вырвал пакет из ее рук.
– Дима… – наконец проговорила она. И добавила совсем глупость:
– Милый…
Он театрально прижал руки к груди:
– Спасибо, мадемуазель, что вы мне верите.
