В темном подъезде холодная смерть непостижимым образом раскрывает тайны семейного клана. Нелепое умирание настолько поражает, что зритель невольно задерживается, словно притягиваемый нечистой силой страха и предательства. В этом месте смерть лишь начало загадочной истории, таящей в каждом жесте и каждом краю этой ужасной дымы....
Это чувство, порой посещавшее его, было сродни вдохновению – но ярче, чем вдохновение. Оно было сильнее даже, чем любовь или инстинкт самосохранения. Дима даже забыл на какое-то время и о смерти мамы, и о жажде мести, и о том, что сам он до сих пор находится под подозрением в убийстве – а значит, в опасности… Осталось только одно желание: сделать для родной газеты “гвоздь”, сенсацию, “бомбу” – статью, которую будут читать все и о которой будут говорить все.
– Мне нужны документы, – деловито продолжил Дима. – Копии протоколов допросов этого арестованного пацана, который показал на бывшего майора спецназа – как его там, Седова?.
Желяев с Савельевым переглянулись.
– Его зовут… – начал эфэсбэшник.
Докончить он не успел.
Надя. То же самое времяВсе вроде бы шло по плану. Но Надино сердце давила, точила тоска. Не тревога, не возбуждение, не предвкушение близкой развязки, а именно тоска, тяжелая и черная. Она чувствовала себя – словно внутри детской книжки-раскраски. Только картинки в этой книжечке разрисованы не жизнерадостной акварелью, а простым карандашом. Серый дом, тусклый двор, стертые лица прохожих. Надя вспомнила: в последний раз она чувствовала себя так же плохо, когда ждала лифта на первом этаже Склифа.
И сейчас – с виду тоже все хорошо. Желяев приехал один, через пару минут окна в его квартире вспыхнули уютным электрическим светом.
