Дэн проснулся рано утром, в голове витали стихотворения Бродского — именно с четвертой строчки: "пули, разучившиеся петь". Он не знал, где нашел эти строки, но их словно подсказала его страх перед бойцами на рассвете. Весь день он цеплялся за жизнь, надеясь просто выжить в этом мире вечного и жестокого сражения....
- Нет, милая, как я не старалась, но ничего не видела, - сказала она, но Виктория ей почему-то не поверила.
- Неужели совсем-совсем ничего? - не унималась она.
- Совсем- совсем! А кто тот второй парень, что приходил потом с этим симпатичным мемом? – спросила Марго, включая свет над небольшим столиком, за которым она обычно раскладывала пасьянс.
- Вен, его друг. Я его тоже помню с того Бала, - ответила Вики.
- С того единственного Бала, на котором ты была? – вздохнув, уточнила бабушка, хотя точно знала ответ на свой вопрос, - Почему ты не хочешь больше ездить на Балы?
«Наверно, потому, что мне никто не нужен, кроме этого симпатичного мемо, а он на них не ездит!» - зло подумала Виктория, но вслух сказала совершенно другое.
- Ба, а зачем? Кто возьмет в жёны неизлечимо больную девушку практически при смерти?
- Я не хотела тебе говорить, - сказала Марго, тасуя старую колоду, и тон её голоса стал подозрительно серьезным, - Ведь я каждый день вижу, что сделало с твоим отцом однажды неправильно принятое решение, но, наверно, ты вправе решать сама.
Виктория пристально разглядывала свою бабку, словно специально скрывающую лицо за тенью от абажура. В кругу света над столом были четко видны лишь ее руки с узловатыми пальцами и густо-синими венами, и карты, которые она кидала в три кучки рубашкой вверх. Виктория не знала ни одного пасьянса, который бы начинался такой раскладкой.
- Что именно ты не хотела мне говорить? - спросила девушка.
- Твоя болезнь излечима.
Ни на секунду не замерли её пальцы при этих словах.
- Я не хотела тебе говорить, - повторила бабка, потому что Виктория не проронила ни звука. И колода с силой шлепнулась на стол и рассыпалась, - Даже не знаю почему не хотела. По многим причинам.
Кресло заскрипело. Она встала и пересела на кровать рядом с внучкой. Теперь Виктория отлично ее видела. Её прямая челка, которую она стригла низко под бровями, считая, что она делает ее моложе, к вечеру растрепалась и торчала в разные стороны.
- Я ждала, что ты вырастешь. Что повзрослеешь.
- Мне двадцать один, Марго, - напомнила Виктория. И Марго она звала её только когда злилась, - И я могу больше не повзрослеть.
- Да, да, я понимаю. Но мне казалось, у тебя есть еще время. У меня еще есть время.
