Заткнись! Снова Ева оказалась в роли спасательницы Новогодней ночи, но теперь она чувствует себя радостно и счастливо. Феликс выздоравливает, и Дэн был рядом, несмотря на холодный зимний вечер. Теперь каждая минута кажется особенной благодаря их присутствию друг у друга....
— А Ратвису они подложили в постель Уну? Или тоже Ватэса, только в виде меня?»
Она не знала, как стучаться в глухие ворота, огораживающий их дом — не хотелось вламываться без предупреждения — но они оказались открыты.
– Бол?!
Таэл остановилась как вкопанная, увидев сидящую на крыльце дома титаншу. Она переплетала косу, и глаза её были красными от слёз.
— Что случилось, Бол?
— О, мисс Таэл! В это невозможно поверить. Я нашла его там, на пустоши, где раньше стояли учебные лагеря. В целях безопасности во время праздников, ваш брат мистер Эмэн приказал расставить везде охрану.
Таэл не хотела её слушать, но бестолковая великанша всё бубнила и бубнила, загораживая ей проход."
"— Я не знаю, сколько он там пролежал, один, истекая кровью. Когда я его нашла, то уже ничем не могла помочь. Я просто взяла его на руки и принесла домой.
— Нет, нет, нет, нет, — шептала Таэл по стеночке проходя мимо рыдающей великанши, — Это не может быть правдой. Он всю ночь танцевал со мной на балу.
Дверь открылась с таким страшным скрипом, что могла бы перебудить всю округу, но Таэл её не слышала, она просто отметила, что именно с таким звуком могли бы открываться ворота преисподней, потому что то, что она увидела, разделило то, что у неё было на жизнь и смерть. Там за дверью у неё ещё была жизнь, а здесь глядя на его безжизненное лицо, на залитые кровью доспехи, на свесившуюся со стола руку и на лицо его матери, Таэл поняла, что умерла сейчас вместе с ним.
— Скрипит, — сказала сама себе его мать. — Он всё говорил мне, мама, давай смажу, но мне казалось, что без этого скрипа я не услышу, когда он придёт.
Он больше не придёт.
Таэл поправила его вьющиеся волосы. Мама, мамочка моя, какой он холодный! Она провела рукой по груди — ровный разрез на жёстких доспехах — его ударили прямо в сердце. Она хотела снять их, сорвать, сбросить, они были такими жёсткими, неудобными, чужими. Она хотела просто расстегнуть их, но застёжки были такими тугими.
— Оставь, — безжизненным голосом сказала женщина, — ему теперь всё равно.
Таэл хотела хотя бы положить на грудь его за безжизненную руку, но она закоченела и больше не сгибалась.
Нет! Нееееет!
Она не знала, сколько пролежала на его холодной груди. Она очнулась, только когда почувствовала на своих плечах заботливые руки его матери.
— Не надо, девонька, не рви себе душу! — сказала она. — Его больше нет. Я никогда не смогу с этим смириться.
