В гуще рутинных повседневностей кухни один случай превращается в трагедию. Упасть может даже обычный крючок, но вот что происходит дальше — это история о тщетной эмиграции и томительном ожидании вдали от родного места. Внутри закрученная напряженность дыханий переплетается с холодом незримого прошлого, создавая атмосферу загадочности и предательства....
Привез он меня на эту виллу… Собственно, там не вилла, а имение. Небольшой такой замок, английский сад, аллея пальм, оливковая роща, луг, конюшни, ну и всякие теннисные корты, подземные гаражи… Короче — одна из пяти самых богатых семей в стране. Чего там мелочиться.
Взглянул я, Сеня, на этот барельеф, и в глазах у меня потемнело. От него три куска остались и какое-то крошево… Стою, смотрю и молчу.
Геверэт Минц сухонькая такая, невзрачная немолодая женщина, затрапезно одета, на затылке хвостик аптечной резинкой перетянут.
И тут, Сеня, меня профессиональная гордость взяла. Ну, думаю, акула! Ты этот свой барельеф можешь сейчас веничком на совок замести и в ведро ссыпать.
В общем, злость, Сеня, лучший двигатель любого дела. Неделю я над этими останками сидел. Собрал кусочки, склеил, на металлический каркас с изнанки посадил (работа адова), ну и кисточкой поработал, глазик там, синий, длинный, египетский… ну как положено. Парочку иероглифов засобачил… В общем, лет через двести египтологи с ума сойдут, расшифровывая…
Видел бы ты, какое впечатление на геверэт Минц произвел мой новенький барельеф.
Вот тогда я впервые увидел Дани. И, в общем, как-то сразу все понял. Не только потому, что он на вид странный: лохматый, толстый и неприкаянный. С вечно расстегнутой ширинкой.
А он вцепился в меня, как клещ, и заявил, что хочет брать уроки живописи. Мамашке, так я понимаю, просто некуда было деваться. К тому же она после барельефа разохотилась и собралась нагрузить меня еще кое-какой реставрационной работой. Кстати, и заплатила неплохо.
