В гуще рутинных повседневностей кухни один случай превращается в трагедию. Упасть может даже обычный крючок, но вот что происходит дальше — это история о тщетной эмиграции и томительном ожидании вдали от родного места. Внутри закрученная напряженность дыханий переплетается с холодом незримого прошлого, создавая атмосферу загадочности и предательства....
Бывало, стоит мне вырваться на волю, как уже через десять минут верещит выданный мне телефон, и я слышу голос Дани:
— Михаэль, где ты? Я соскучился. Поговори со мной.
А я, значит, в машине — телефон плечом к уху прижал, руль кручу и рассказываю чего-то, рассказываю… Бог знает, какую херню несу… Иринка мне говорит:
— Ты, пап, совсем дома не бываешь.
— Доча, — говорю, — я Шехерезадой, бля, заделался.
А она мне в ответ:
— Ну, гляди только, как бы наутро тебе чего-нибудь не отрубили.
Словом, Сеня, не сразу это получилось, но постепенно стал я чуть ли не членом семьи Минц.
Кроме главной, мамаши, геверэт Сарры Минц, есть у них еще дядя, бездетный старый хрен, владелец чуть ли не половины отелей на Мертвом море, нескольких гигантских автостоянок и еще кой-какой мелочишки, вроде двух-трех ресторанов на набережных Тель-Авива. Это мне Дани рассказал, меланхолично-равнодушно.
Так рассказываю про семейные сборища."
"Поначалу они сильно сопротивлялись — оно понятно, на черта им в гуще их бомонда моя потертая эмигрантская харя? Кто я для них такой? Все равно что таиландка, которая Дани жратву готовит.
Но потом я им, видимо, надоел. А может, стали опасаться, что я оказываю на Дани какое-то особенное влияние.
