В Эре милосердия мир вращается вокруг строителей — от нищих рабочих до опытных специалистов. Объявление затачивает: "Пока сиди, слушай, набирайся опыта". Глеб Жеглов, манящий и забывающий обо мне так же легко, как оставил меня в стороне старый плакат: "Экономя электричество, ты помогаешь фронту!". Эта унылая обстановка становится фоном для масштабной драмы, где каждый шаг и каждое слово могут перевернуть мир....
Похоже, «Эра милосердия» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Как странно, что за эти глупости и другую подобную чепуху он готов убить человека! Наверное, всё-таки уголовник — это немного сумасшедший тип…
Самоходка-буфетчица подкатила ко мне, улыбнулась сахарно, спросила:
— Не желаете взять чего-нибудь? Папиросы? Шоколад?
Я ещё раз посмотрел на её стеклянную телегу и подумал, что она должна стоить больше моей зарплаты за год.
— Нет, ничего не хочу…
За моей спиной хлопнула дверь, я бросил «косяка» назад: мимо прошёл высокий мужчина в военной форме без погон и остановился в середине зала, оглядываясь не спеша, хозяйски в поисках места.
— Возьмите тогда «мускат», его в буфете нет… — не отвязывалась от меня самоходка.
— И «мускат» не хочу, — сказал я негромко, но твёрдо, глядя в сторону Жеглова.
А Жеглов вообще смотрел вбок, будто его больше всего на свете интересовали золотые рыбы в фонтане. Дико гремел джаз: «Путь далёкий до Типерери», и прямо в мою сторону было повёрнуто лицо Соловьёва; белое, смазанное во всех чертах, слепое от страха и ненависти, оно обращалось к вошедшему, как немой вопль ужаса и злобы, и я понял, что в десяти шагах от меня стоит Фокс.
И понял, что Жеглов тоже видит Фокса. Я понял это потому, что, глядя в сторону, Жеглов что-то быстро беззвучно шептал этому трусливому идиоту Соловьёву; он наверняка приказывал ему отвернуться, но тот впал в паралич. Ничто — ни страх наказания, ни позор, ни презрение товарищей — уже не имело над ним власти, и только звериный, животный страх перед Фоксом, видимо напугавшим его на всю жизнь, царствовал над ним безраздельно.
Я соскользнул с табурета на пол, а самоходка мне сказала:
— Вот наверняка понравится вашей девушке печенье «Птифур»…
— Отвяжитесь, мамаша, — сквозь зубы процедил я. — Сколько раз говорить…
Фокс увидел Соловьёва, он медленно поводил сухой головой на мускулистой шее, взгляд его замер на Жеглове, равнодушно разглядывавшем рыбок, только мгновение он смотрел на него, и я понял, что побоище разразится именно в зале, а не так, как мы планировали.
— Фу, как вы грубо разговариваете! — задудела рядом самоходка. — А ещё совсем молодой человек, офицер наверное…
— Отойдите… — успел я сказать. А Фокс быстро обернулся назад, взгляд его метлой прошёл по залу, и я понял, что он меня зацепил.
