В Эре милосердия мир вращается вокруг строителей — от нищих рабочих до опытных специалистов. Объявление затачивает: "Пока сиди, слушай, набирайся опыта". Глеб Жеглов, манящий и забывающий обо мне так же легко, как оставил меня в стороне старый плакат: "Экономя электричество, ты помогаешь фронту!". Эта унылая обстановка становится фоном для масштабной драмы, где каждый шаг и каждое слово могут перевернуть мир....
Похоже, «Эра милосердия» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Стрельнул на месте или ткнул заточкой — и всё, большой привет! А они меня привезли сюда, — значит, пока ещё план мой окончательно не завалился, игра продолжается, господа мазурики…
Я бы, наверное, чувствовал себя много скучнее, если бы знал, что у Ростокинского переезда машина службы наблюдения потеряла из виду хлебный фургон окончательно и Глеб Жеглов бьётся на Петровке, стараясь задержать операцию по прочёсыванию каждого дома в зоне Останкино, Ростокино и в то же время выясняя, где может находиться хлебный фургон номер МГ 38–03…
— Давай, Лошак, веди его, — сказал Чугунная Рожа шофёру.
Лошак подтолкнул меня в спину, не сильно, но вполне чувствительно, и я сказал ему:
— Не пихайся, гад!..
А впереди пошла Аня. Она шла через тёмные сени и длинный кривой коридорчик уверенно — не впервой ей здесь бывать. Она дёрнула на себя обитую мешковиной дверь, и свет из-под морковно-жёлтого абажура плеснул в глаза, ослепил после темноты.
Прищурясь, я стоял у порога, и билась во мне судорожно мысль, что если хоть один муровец вошёл в их логово, то, значит, конец им пришёл. Даже если я отсюда не выйду, а выволокут меня за ноги, тоже счёт будет неплохой, коли шофёра Есина уже застрелил Жеглов, Фокс сидит у нас и здесь их набилось пятеро. Я бодрил себя этими мыслями, чтобы вернулась хоть немного ко мне уверенность, и всё время мысленно повторял про себя главное разведческое заклятие — «семи смертям не бывать», — и осматривал их в это же время, медленно обводя взглядом банду, и делал это не скрываясь, поскольку и они все смотрели на меня с откровенным интересом.
Вот он, карлик. Не карлик, собственно, он горбун, истёрханный, поношенный мужичонка, с тестяным плоским лицом, в вельветовой толстовке и валенках. На коленях у него устроился белоснежный кролик с алыми глазами и красной точкой носа.
И здесь же старый мой знакомый — малокопеечка. Кепку свою замечательную он уже снял и сидит за столом, очень гордый, довольный собой, щерится острыми мышиными зубами.
— Что ты лыбишься, как параша? — сказал я ему. — Дурак ты! Был бы на моём месте мусор, ты бы уже полдня на нарах куковал! Я тебя, придурка, ещё в кино срисовал, как ты вокруг меня ошивался…
Он выскочил из-за стола, заорал, слюной забрызгал, длинно и нескладно стал ругаться матом, размахивая руками у меня перед носом.
— Да не шуми ты, у меня слух хороший! — сказал я ему.
