В Эре милосердия мир вращается вокруг строителей — от нищих рабочих до опытных специалистов. Объявление затачивает: "Пока сиди, слушай, набирайся опыта". Глеб Жеглов, манящий и забывающий обо мне так же легко, как оставил меня в стороне старый плакат: "Экономя электричество, ты помогаешь фронту!". Эта унылая обстановка становится фоном для масштабной драмы, где каждый шаг и каждое слово могут перевернуть мир....
Похоже, «Эра милосердия» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
— Ему сейчас до кондиции дойти надо, наедине, как говорится, со своей совестью. Но, между прочим, ты не думай, что всё уже в порядке, такие дела непросто делаются, тут ещё поработать придётся…
— Есть, — охотно согласился я и попросил: — Ты обещал насчёт следственных вопросов поподробней…
— А-а, — вспомнил Жеглов. — Это можно. Конечно, тут всё на словах не объяснишь, ты ещё пройдёшь эту теорию на практике…
Я усмехнулся.
— Ну что ты, как медный самовар, светишься? — рассердился Жеглов. — Дело серьёзное! Ты пойми, когда преступника допрашивают, он весь, как зверь, в напряжении и страх в нём бушует: что следователь знает, что может доказать, про что сейчас спросит? Вот это самое напряжение, страх этот его надо вплоть до самого ужаса завинчивать, понял? А как это делается? Очень просто.
— Ну, а он, представь себе, отпирается, — сказал я.
— И хорошо! И прекрасно! Он отпирается, а ты ему очняк — р-раз! Кладёт его, допустим, подельщик на очной ставке…
— А он всё равно отпирается… — подзадорил я его.
— А ты ему свидетеля — р-раз, экспертизку на стол — два! Вещдок какой-нибудь покрепче — тр-ри! И готов парнишечка, обязан он в этом фактике признаться и собственноручно его описать, и к тому же с объяснением, почему врал доселе.
— Ну, допустим, — кивнул я.
— Потом ты ему предлагаешь самому рассказать о своей преступной деятельности. Он тебе, конечно, тут же клянётся, что сблудил один-единственный разок в молодой своей жизни, да и то по пьянке. А ты сокрушаешься, головой качаешь: опять, мол, заливаешь ты, паря, мне тебя просто до невозможности жалко, что с тобою при твоей неискренней линии станется? Он говорит: «А что?» — а ты краешком, осторожненько, называешь, к примеру, Шестой Монетчиковский, где, как тебе известно, кражонка была, но доказательств ни на грош не имеется.
— Так он тебе навстречу и разбежался!
— А вот и разбежался! Я ведь про первый эпизод тоже его спрашивал с прохладцей, издалека. Он мне семь бочек арестантов, а я ему факты, очные ставки и всё такое прочее, после чего и сознаваться пришлось, и оправдываться. Поэтому он встаёт, смотрит в твои красивые голубые глаза, бьёт себя в грудь и «чистосердечно» сознаётся в последнем из преступных фактов своей жизни.
