В Эре милосердия мир вращается вокруг строителей — от нищих рабочих до опытных специалистов. Объявление затачивает: "Пока сиди, слушай, набирайся опыта". Глеб Жеглов, манящий и забывающий обо мне так же легко, как оставил меня в стороне старый плакат: "Экономя электричество, ты помогаешь фронту!". Эта унылая обстановка становится фоном для масштабной драмы, где каждый шаг и каждое слово могут перевернуть мир....
Похоже, «Эра милосердия» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Набрякли, покраснели веки, притух злой блеск глаз, и только плотно сжатые узкие губы его выдавали твёрдую решимость и уверенность в себе.
— Немного же вы написали за столько времени, — посетовал Жеглов, принимая от него два редко исписанных корявым, каким-то неуверенным почерком листочка. Груздев сжал губы ещё теснее, ничего не ответил, но Жеглов, не обращая на это ни малейшего внимания, уселся в кресло и стал читать, подчёркивая что-то в объяснении карандашом. Прочитал, встал, прошёлся по кабинету, подошёл вплотную к Груздеву, который сидел — это как-то не нарочно даже получилось — на одиноком стуле посреди кабинета, так что даже облокотиться было не на что; и сказал Жеглов веско:
— Значитца, так, гражданин Груздев, будем с вами говорить на откровенность: правды писать вы не захотели.
— Да как вы смеете! — вскочил со стула Груздев. — Как вы смеете со мной так разговаривать? Я вам не жулик какой-нибудь, с которыми, я наслышан, в вашем учреждении обращаются вполне бесцеремонно.
Жеглов сделал — даже не сделал, а скорее обозначил — неуловимое движение корпусом вперёд, на Груздева, и тот невольно отступил, но позади был стул, и он неловко, мешком, шлёпнулся на него.
— Насчёт жалоб, я уже слыхал, доводилось. А вот насчёт жуликов — это верно. Ты не жулик. Ты убийца…
У меня перехватило дыхание — настолько неожиданным был этот переход. Я понял, что начинается самое ответственное: сейчас Жеглов будет раскалывать Груздева!
А пока была тишина, плотная, вязкая, напряжённая, и нарушало её лишь хриплое дыхание Груздева да мерное поскрипывание стула под ногой Жеглова.
— Ты долго готовился… — прервал наконец молчание Жеглов, и голос у него был какой-то необычный, скрипучий, и слышалось в нём одно только чувство — безмерное презрение.
