В гостиная розовеет приглушенным светом, а из подъезда доносится шепоток и тихие шаги. Мимо бегут молодые с мешками на плечах, в глазах усталых домоуправляющих виден оттенок юмора. В это время жизнь Фролова словно бы оживает, открывая новую страницу в повседневной тетради любви и сексуальности....
Иначе, наверное, и не смогли бы ощутить - если бы это не осталось в памяти тела.
>От твоих рук в ней так много поверхностей… и они такие разные… колышутся, колышутся… и уходят куда-то вдаль… и возвращаются снова… Ты придешь ко мне весь?
>Конечно. Подожди. Побудь сама.
>Я не сама. Со мной твои руки… Гладь… гладь меня везде… Там тоже, чего ты стесняешься?
>Не спеши, моя голенькая, не спеши… Слышишь, как громко капают капли?
>Да… хлюпают… так звонко… и эхо, эхо от них… так далеко уходит… в самую-самую даль… и высь… и глубину… А вокруг такая тишина… Что ты хочешь?
>Поворачивайся и плыви спинкой туда, в средний угол.
Он вошел в воду и опустился рядом с нею. Подложил левую руку под ее голову, а правую ногу перекинул через коленку и мягко уложил между ее разинутых ног.
>Как с мамой… Теперь нам все можно, да?
>Нам можно все, что можно нам.
>А как ты знаешь, что можно нам?
>Я еще не знаю.
>Мы почувствуем, да?
>Да.
>Тогда ласкай.
>Ласкай-полоскай. Так это называется.
>Одним словом?
>Да.
>Красиво…
Совсем-совсем недавно - каких-то пятнадцать быстрых лет назад - она была маленькой клеточкой внутри своей мамы. Внутри его Иринки. Одной единственной клеточкой… Тогда она еще не была его дочерью.
И он пришел и проник в нее. И переиначил в ней все по своему подобию.
И тогда она стала его дочерью…
Он проник в нее и она стала его дочерью…
И вот она снова рядом с ним. Совсем взрослая. Теперь уже его дочь и… странная непонятной ему странностью любовница… Не пускающая в себя никого, кроме своего отца… даже мысленно. Зачем же тогда ей дана такая красота? Не для него же!.
Плотно сжатое колечко на дне ямки под губами от первого же его прикосновения сразу раскрылось и пустило внутрь, лишь слегка подрагивая краями.
