Автор
В ЭТОЙ больной любви женщина нарушает запреты и стереотипов, открывая глаза на мир необозреваемых инстинктов и чувств. Книга раскрывает глубины сексуальной экспериментации и независимости в поисках освобождения. Вокруг зловещей атмосферой, где тайны и грехи переплетаются в самой противоречивой изреченной любви....
— Это делает твое воскрешение еще более забавным, — говорит он с мрачной улыбкой.
Он передает бутылку с вином охраннику надо мной и слегка кивает ему.
— Кровь Христа, — начинает он, поднимая пальцы, чтобы благословить меня крестным знамением.
Охранник отводит мою голову назад, а затем накрывает мое лицо белой тканью. Без предупреждения вино льется на меня, наполняя рот и нос горьким, вяжущим вкусом. Спирт обжигает различные порезы, а я кашляю и глотаю медленно льющуюся жидкость, безуспешно борясь со своими ограничениями.
"Я вдыхаю немного, как они и хотели, и мое горло сжимается, выкашливая алкоголь из легких. Наконец бутылка опустошается, и прежде чем я успеваю сделать столь необходимый вдох, ткань срывается с моего лица, и я чувствую, как острая тупая тяжесть бутылки разбивается о мою голову.
Смех и разговоры снова заполняют пространство, а темнота медленно отступает от моего затуманенного зрения. Вокруг меня раздаются голоса, а звон в ушах постепенно стихает.
Я чувствую себя так, словно тону над землей, от сдавливающей боли в груди и жжения в легких. Каждый вдох вызывает острую, пронзительную боль в боках. Запах железа заполняет мои ноздри, сменяясь терпким вином, прежде чем я понимаю, что вдыхаю собственную кровь.
Они сломали мне нос, помимо всего прочего, пока я был в отключке. Запястье в наручниках затекло, а пальцы полностью потеряли чувствительность. Должно быть, я был в отключке довольно долго.
— Думал, мы тебя на секунду потеряли, — доносится до моих ушей ехидный голос единственного и неповторимого Аластора Эбботта. Он резко хлопает меня по плечу, посылая острую, стреляющую боль в руку. — Нам нужно увидеть отчаяние в твоих мертвых глазах, чтобы это сработало. Рад видеть, что ты очнулся как раз вовремя для своего сюрприза.
Я стону, но затянутый на затылке ремень не дает мне выплеснуть ярость, которую жаждет выпустить моя душа.
Сэйнт сидит на краю дивана рядом со мной, его взгляд блуждает по мне, хотя кажется, что он с трудом переносит мое появление. Может, он и не такой злобный, как его отец, Аластор или даже епископ Колдуэлл, но его нежелание отстаивать свою правоту всегда было его падением.
Если он здесь, значит, она тоже поблизости.
Епископ Колдуэлл выходит из-за стола, неся что-то в руках.
Я пытаюсь смахнуть кровь с единственного полезного глаза.
