В холодных лабиринтах Минска он чувствует себя незнакомым гостьем. Жизнь, казалось бы, сворачивается вокруг него, а мысли бьются о стену решимости. Куда ни шло — враги идут на новый шаг, будто сглаженные струны скрипки. Эта книга держит сердце за горло, пока не разгадаешь тайну его присутствия в столице....
Он был для своей должности молод — меньше тридцати, но уже измотан непосильной военной работой. И как-то растерян. Начал жаловаться:
— В глазах рябит. Проверки, проверки. Ничего упустить нельзя. А они толпами прут. Окруженцы, беженцы. Фильтры забиты… И глаза честные у всех. Как вражью морду опознать? Вон, троих взяли. Все такие правильные. А может, душа у них темная?
— На деталях ловить надо, — туманно посоветовал я.
— Легко сказать. Вон трое у меня сейчас, с немецкой каторги, говорят, бежали. И так складно о своих мытарствах рассказывают.
— Объективно подтверждается?
— Подтверждается. Ночью немцы запускали осветительные ракеты, открывали огонь — вроде по ним. У одного в шапке дыра от пули, у другого ватник продырявлен и на спине царапина. Куда их теперь? В тыл, на проверку?
— Давай посмотрим на них, — предложил я.
И вот перед нами на табурете расположился худой, лет сорока, мужчина, понурый и грязный.
Допросили мы второго задержанного — парня лет двадцати пяти. Тот нервничал, всхлипывал, когда вспоминал про каторгу. Противоречий в их показаниях не наблюдалось.
Когда парня увели, начальник Особого отдела сказал:
— Похоже, можно верить.
— Подожди, — произнес я задумчиво.
И тут у меня возникла четкая уверенность:
— А знаешь. Врут они все!
— Почему?
— Смотри, месяц на каторге. Земляные работы. Укрепления рыли. Землю пальцами копали.
— Ну так истощены, замызганы, как и положено.
— Ты откуда сам, товарищ лейтенант?
— Преподаватель марксистско-ленинской философии из Политеха. По партийной путевке в Особый отдел.
— То есть руками мало работал.
— И что делать? Как доказывать?
— А очень просто.
Эх, вспомнились былые подвиги на ниве борьбы с бандитизмом. Я и предложил:
— Рассади-ка их в коридорчике, и пусть конвой глаз с них не спускает. Поставь еще пару человек. А то ребята могут оказаться буйные.
Сказано — сделано.
Опять привели на допрос самого старшего.
