В холодных лабиринтах Минска он чувствует себя незнакомым гостьем. Жизнь, казалось бы, сворачивается вокруг него, а мысли бьются о стену решимости. Куда ни шло — враги идут на новый шаг, будто сглаженные струны скрипки. Эта книга держит сердце за горло, пока не разгадаешь тайну его присутствия в столице....
Тот вздыхает — мол, чего еще, все уже сказано! Я его в лоб и спрашиваю:
— Какая цель заброски?
— Какой заброски? — очень искренне выразил недоумение мужчина.
— Не надо юлить, товарищ, или как там вас за линией фронта зовут. Господин? Какой ты каторжанин? Грязью измазался, думаешь, за лишенца сойдешь? Нет, родной. Не сойдешь… Будем признаваться или ваньку валять?
— Я сказал всю правду, товарищ командир.
С лица он опал, но держится молодцом. Взгляд не отводит, когда в глаза ему смотрят. И отступать не собирается.
"— Ну, тогда разговора нет. Время военное. Может, не стой немец рядом с Москвой, с тобой бы еще и поговорили, поучили, что врать нехорошо. А сейчас — извиняйте, но не до того. Расстрелять, — кивнул я конвоиру.
И напрягся, готовый к тому, что задержанный выкинет фортель, — попытается выброситься в окно, завладеть оружием. Но тот только обреченно пожал плечами:
— Воля ваша.
— Ты не скучай на том свете. Скоро там все твои друзья из абвера будут. А потом и сам Адольф.
Он согнулся сильнее.
Провели этого типа мимо подельников и вывели во двор. Часовой сказал, что он едва заметно подал какой-то знак.
Со двора донеслась короткая автоматная очередь.
Да, интересный фрукт. Скорее всего, из идейных. Но идейных не напасешься. Поглядим на следующего.
В кабинет ввели того самого якобы запуганного фашистской каторгой парнишку.
— Тебя тоже во двор, на расстрел? — спросил я почти ласково.
Он вздрогнул и поежился. Взор потупил.
— Нам твои показания нужны, как жучке пятая лапа. Нам тебя расстрелять — и вполне достаточно. Задача по борьбе с диверсантами выполнена, враг изобличен. Но если хочешь жить, можешь наш слух усладить рассказом, как тебя немецкая разведка вербовала и откуда ты такой молодой и привлекательный взялся.
Я положил на стол карманные часы — подарок от руководства Губчека.
— Стрелка проходит пять делений, и после этого наш разговор закончен.
Парень издал нечленораздельный звук.
— Значит, согласен.
Больше я ему ничего не говорил. Смотрел, как он бледнеет все больше. По лбу катится пот струйками, но он его не вытирает.
— Увести, — сказал я, когда стрелка дошла до нужного деления. — Третий будет сговорчивее!
— Ну да, — поддакнул конвоир по сценарию. — Этот третий Сереге уже рожи корчил, знаки делал — мол, готов на все.
— Ну вот его нам хватит за глаза.
