Ее сердце бьется с невероятной силой, создавая непередаваемую атмосферу волнения и фанатичности. Лежа в постели под вытаращенными веками, она прислушивается к каждому звуку ночи, будто боясь чего-то невидимого. Кажется, даже простое хрустание листьев кажется угрозой на пути к ее мечтам царственной жизни....
– Ну что мы им скажем, когда они приедут? Я же тут пока незаконно живу, сами знаете… Они и разбираться не станут! А про деньги… Что я им скажу? Что меня оклеветали? Воровкой обозвали? Так они посмеются только…
– Ну да… Это ты верно говоришь… А что же тогда нам делать?
– Ой… У меня же билеты там остались! На поезд! В сумке! У меня же рано утром поезд, Вера Константиновна! В четыре тридцать! А билеты в сумке, в маминой тетрадке лежат… А может, они тетрадку в мою сумку сунули? Он, когда мою сумку потрошил, вроде тетрадку из нее выкинул…"
"Подхватившись со стула, она ветром промчалась в прихожую, начала вытаскивать из сумки свои немудреные, кое-как скомканные чужими руками пожитки – белье, рубашку, домашнюю футболку, книги, теплую вязаную шапку, шарф… Маминой тетрадки не было.
– О господи… Что же делать… Меня же Вика ждать будет…
– Так.
Поправив халат на груди, Вера Константиновна решительно открыла дверь, промаршировала к соседской двери, резко нажала на кнопку звонка и приняла воинственную позу, уперев один кулак в бок. Потом еще раз позвонила. Потом уперла и другую руку в бок. Потом склонилась, прислушиваясь. Соня наблюдала за ней из-за приоткрытой двери, готовая выскочить на помощь, если вдруг Люсиному мужу вздумается повоевать и с соседкой.
Дверь Вере Константиновне так никто и не открыл. Зато на площадке появился Славик – как всегда, с черными пипочками в ушах, с музыкой, доступной на данный момент только ему одному.
