Ее сердце бьется с невероятной силой, создавая непередаваемую атмосферу волнения и фанатичности. Лежа в постели под вытаращенными веками, она прислушивается к каждому звуку ночи, будто боясь чего-то невидимого. Кажется, даже простое хрустание листьев кажется угрозой на пути к ее мечтам царственной жизни....
Наконец одна из них остановилась, приняла их в свое нутро. Соня автоматически назвала адрес. Странно, но прежней радости отчего-то не было. Она снова провела по лицу руками, будто просыпаясь. Господи, что это было? А главное – что будет…
– Может, шампусика взять? – протянул к ней руку Боб, обнимая за плечи. – Ты как насчет шампусика? Любишь?
– Не знаю. Я не пью. Я никогда не пила раньше.
– Иди ты! – насмешливо отстранился он от нее. – Что, правда? Ну, тогда ты лихо начала…
Соня промолчала, отвернулась к окну.
Открывая ключом дверь квартиры, она оглянулась на стоящего за ее спиной Боба, посмотрела ему в лицо внимательно. В голове была полная сумятица. Прежняя ее жизнь, отстраненная, тихая и обустроенная, торопливо возвращалась в нее, спрашивала недоуменно – зачем?! Ты что?
– Ты чего? – улыбнулся ей Боб.
– Я только яичницу могу, – пожала плечами Соня. – Ничего больше нет…
– Что ж, давай яичницу. А это твоя хата, да?
Он с интересом прошел в комнату, огляделся кругом по-хозяйски. Потом присвистнул разочарованно, хмыкнул, поддел небрежно пальцем листок фикуса, и тот закачался возмущенно.
– А это что? Это твое, да? – потянул он со стола мамину тетрадку. – Ого, да тут стихи… Твои, что ль?
– Нет, это мамины. Не трогай. Положи на место.
– Тебе что, жалко? Значит, мама у нас поэтесса, да? Ну-ка, ну-ка…
Вздернув голову и картинно отведя руку в сторону, он продекламировал не без юродства, но с удовольствием:
Позволь мне думать о тебе.
– Да ладно, чего ты… – миролюбиво пожал он плечами. – Я ведь ничего… Интересные, кстати, стихи. Их можно на рэп переложить. У нас в институте чувак один рэпом увлекается.
– А ты вообще стихи любишь?
– Да так… – пожал он плечами.
