Если этот разговор происходит наяву…
Убрав руки за спину, я ущипнул себя. Больно!
…значит, Государь желает склонить меня к чему-то.
«Государь никогда не общается с теми, кому подписывает смертный приговор». — вновь вспомнились мне слова матушки, сказанные ею перед моим отъездом сюда. — А двадцатилетняя каторга — это суть есть смертный приговор для юной барышни.
Осознав это, я почувствовал, как сердцебиение постепенно (очень постепенно!) возвращается в норму.
Я начал успокаиваться внутренне.
Император смотрит на меня, ну а я, глядя на свои туфли, молчу.
Сделав несколько глотков, он поставил чашку на блюдце и задал вопрос, на который знал ответ:
— Зачем же ты так поступила?
– Только. Затем. Чтобы. Мой. Приемный. Отец. Не. Оказался. На. Виселице. — из-за все еще продолжающегося волнения говорить внятно оказалось сложно, так что я произнес это отдельными словами.
— А ведь он вполне мог там оказаться… Своей волей я могу уменьшить твое будущее наказание во много раз, если…
Я поднял на него свой взор и, когда пауза затянулась, уточнил:
— Если прямо сейчас поклянешься мне, что, вернись ты туда и в тот миг… — он кивнул на дисплей, а затем повысил голос, — то всего этого не произошло бы!
Я уставился на статую, позади него.
Вот я и ступил на «минное поле»…
Естественно, что ему совершенно неинтересно знать, как бы я поступил, если было бы возможным отмотать все «взад».
Да и меру наказания определяет суд, а не Государь, который лично может только помиловать.
Он спрашивает о другом.
Отказаться от своего деяния, для Кайи равно отправить приемного отца на виселицу.
Готова ли ты, Кайа, ради смягчения своего наказания, отправить приемного папашу на виселицу? Вот в этом вопрос.
Делай свой очередной уже выбор, Кайа, ибо не делать нельзя!
— Нет, Ваше Императорское Величество! — я встал практически по стойке смирно и голос мой звучал твердо. — Тогда я сделала то, что должна была сделать! И если бы пришлось это повторить — повторила бы! А теперь пусть будет то, что будет!
На совсем непродолжительное время установилась тишина, а после государь вновь что-то произнес в переговорное устройство, и в помещении снова объявился его адъютант, поставивший на стол еще одну чашку с блюдцем.
— Присаживайтесь, Кайа Игоревна. — велел мне он, когда за адъютантом закрылась дверь.
Обратился ко мне на «вы» и предложил присесть. Значит, все то, что случилось до этого, было лишь прелюдией к настоящему разговору…
— Я не стану передавать это дело в следствие. — он кивнул на дисплей. — Однако, «как раньше» для вас уже не будет. Налейте себе чай.
И я налил, но сначала, конечно же, Государю.
— Кайа Игоревна, для вас существуют два пути в дальнейшей жизни.