Лицо из белого стало желтоватым и снова напомнило ему деревянную маску театра Но.
— Отвечай! — настойчиво потребовал Пассан.
Она прикусила губу и обожгла его гневным взглядом. И как всегда, Оливье поразила красота ее монголоидных глаз. Из-за их узкого разреза иногда казалось, что Наоко чуть косит. Ее взгляд соединял в себе несоединимое: едкую жестокость и нежность, и эта нежность, рождавшаяся из крохотной асимметрии зрачков, смягчала все вокруг, обволакивала Пассана и ласкала его душу…
— «Это мое», — прошептала Наоко.
— Это мое что? — не понял он.
— По-японски в предложениях такого типа нет признаков рода и числа. Оно может означать: «он мой», или «она моя», или «они мои»…
— А алфавит какой? Кандзи или хирагана?
— Катаканы? Нет. В надписи нет ничего, что указывало бы на связь с заграницей.
Японцы изобрели третий алфавит, чтобы отображать звуки и названия, заимствованные у других народов. Это само по себе могло служить яркой иллюстрацией японского духа.
— А стиль? Уважительный? Нейтральный? Грубый?
— Посмотри повнимательней. Может, есть хоть что-то, какая-нибудь зацепка, которая подскажет, где искать автора.
— Что она имеет в виду, черт побери? — Не выдержав, Пассан угрожающе взмахнул мобильником.
Наоко опустила веки. Она часто моргала.
— Я не знаю, — тусклым голосом произнесла она. — Может, кимоно. Они выглядели роскошными. Может, Сандрина их украла…
Наоко молча смотрела на него. Ее глаза больше не выражали ничего — ни страха, ни гнева. Он вспомнил про так называемую непроницаемость азиатских лиц. И сам себя обругал. Он десять лет прожил с японкой и позволяет себе допускать, пусть мысленно, подобную чушь. Выходит, он так ничему и не научился? И уже никогда не научится.
— «Это мое», — повторил он медленно, словно пережевывал корку. — Что же это все-таки значит? А здесь не может быть связи с твоим прошлым? С твоими родителями, японскими друзьями?
— Должен же быть какой-то ключ. Подумай! Вспомни! Я пока не вижу, с какой еще стороны к этому подступиться.
— Бред. Этот человек убил нашу собаку. Убил Сандрину. Этот псих орудовал мечом в Париже. Прости, но среди моих японских знакомых таких уродов нет.
Он нехотя кивнул. Да, эта гипотеза выглядела маловероятной. Снова решив действовать лаской, он присел на край кровати, осторожно взял женщину за руку. Наоко ее не вырвала. Дурной знак…
— Я еду в Токио, — категорично заявила она.
— Прекрасно. Отдохнешь. Тебе…
— Ты не понял. Я уезжаю насовсем. Хватит с меня.
