Первая книга эпического повествования о жизни северной деревни конца 1920-х годов. Автор воссоздает быт и нравы крестьянской общины накануне коллективизации, показывая сложность духовного мира простых людей, их привязанность к земле и традициям перед лицом грядущих перемен.
Эта страница Chitat.online посвящена книге «Кануны»: читатель видит описание, автора, жанры и может сразу перейти к чтению полной версии в браузере.
Первая книга эпического повествования о жизни северной деревни конца 1920-х годов. Автор воссоздает быт и нравы крестьянской общины накануне коллективизации, показывая сложность духовного мира простых людей, их привязанность к земле и традициям перед лицом грядущих перемен.
После карточки книги можно перейти к другим произведениям автора, близким жанрам, сериям и тематическим подборкам.
Первая книга эпического повествования о жизни северной деревни конца 1920-х годов. Автор воссоздает быт и нравы крестьянской общины накануне коллективизации, показывая сложность духовного мира простых людей, их привязанность к земле и традициям перед лицом грядущих перемен.
Используйте жанры, блок похожих книг, другие произведения автора и тематические подборки ниже на странице.
Проверьте описание, автора, жанры, дату выхода и соседние книги: это помогает понять, подходит ли произведение под ваш запрос.
Большая, но с низким потолком изба, с лавками и полавошниками, шкапом и печью, разделенная на четыре неравные части, сообщалась со смежной такой же избой филенчатой, крашенной суриком двустворчатой дверью.
С коричневого потолка свешивалась большая птица, набранная из деревянных перьев, крылья и хвост настоящего тетерева красовались в главном простенке, над зеркалом. В красном углу мерцала лампадка, три нестарые иконы поблескивали серебристой фольгой.
Хозяйки, жены Шустова, не было, зато повсюду, по лавкам, за столом и за печью, был другой народ — старики и детишки.
— Кто пришел-то, не Гривенник? — Слепой сивый старик Осий, дед Шустова, слегка ощупал Данила, вернее, пошарил от плеча до колена..
— Не Гривенник, дедко, — засмеялся Шустов. — Данило Семеныч.
— Данилко?
Для Осия Данило все еще был Данилком, как и Александр Леонтьевич Санком. Данило спросил старика о здоровье, но тот нащупал чью-то ребячью головенку, начал гладить ее холодными негнущимися, словно бы просвечивающимися пальцами и рассказывать, как они с Гривенником ходили в работу, к тому же из-за печи вышел отец Шустова Леонтий Осиевич. Данило поздоровался с ним за руку.
— Ты, тятька, опять про своего Гривенника? — закричал на ухо отцу Леонтий Осиевич. — Дак ты не шибко про ево говори.
— А чево?
— А то, что он теперь у нас камисар.
— Не ври-ко, Санко, не ври.
Осий уже путал иной раз Леонтия Осиевича с внуком Александром Леонтьевичем, как путал свою невестку, мать Шустова, с его женой, а из нестарых ребятишек, своих правнуков, знал по имени только двух-трех старших, называя всех остальных именами старших.
— Каково молотишь-то, Данило Семенович? — спросил Леонтий, который по годам был всего немногим старше Данила, — Поди-ко, уж все охрястал.
— Какое, парень! Да я бы уж обмолотил, кабы руки-то не опускались. Я ведь к тебе, Александре Левонтьевич… Мне бы с глазу на глаз, на пару слов… А ты каков здоровьем-то?"
"Данило вновь обратился к отцу Шустова. Тот начал рассказывать про поясницу. Осий все говорил про то, как они с Гривенником рубили в Тигине хлев, двое ребятишек играли в лото за столом, а вдоль лавки, пуская пузыри, босиком ходил самый младший, его голый задок краснел в вырезе штанов. Двери в избу постоянно хлопали. Свои и чужие, маленькие и большие то и дело входили и выходили.
— А это еще ничего, из школы еще не пришли! — как бы оправдываясь, сказал Шустов. — Вот из школы два санапала явятся, тогда чур-будь!
Он смотал с ладони дратву, повесил моток на гвоздик и хлопнул в ладоши. Потом сходил за печь, вымыл руки и пригласил Данила в ту избу.
Данило вошел, огляделся. Это была другая, как говорили, изба, но тоже с печью, правда, не русской, а голландской. Лавок здесь не было, вместо них стояли венские стулья.
