Первая книга эпического повествования о жизни северной деревни конца 1920-х годов. Автор воссоздает быт и нравы крестьянской общины накануне коллективизации, показывая сложность духовного мира простых людей, их привязанность к земле и традициям перед лицом грядущих перемен.
Эта страница Chitat.online посвящена книге «Кануны»: читатель видит описание, автора, жанры и может сразу перейти к чтению полной версии в браузере.
Первая книга эпического повествования о жизни северной деревни конца 1920-х годов. Автор воссоздает быт и нравы крестьянской общины накануне коллективизации, показывая сложность духовного мира простых людей, их привязанность к земле и традициям перед лицом грядущих перемен.
После карточки книги можно перейти к другим произведениям автора, близким жанрам, сериям и тематическим подборкам.
Первая книга эпического повествования о жизни северной деревни конца 1920-х годов. Автор воссоздает быт и нравы крестьянской общины накануне коллективизации, показывая сложность духовного мира простых людей, их привязанность к земле и традициям перед лицом грядущих перемен.
Используйте жанры, блок похожих книг, другие произведения автора и тематические подборки ниже на странице.
Проверьте описание, автора, жанры, дату выхода и соседние книги: это помогает понять, подходит ли произведение под ваш запрос.
Кооператоры не только сбывали деревенский продукт, но и торговали городскими товарами, распространяли среди крестьян не только передовые агротехнические и животноводческие знания, но и культуру вообще, занимаясь издательской, просветительской и даже музыкальной деятельностью.
Побег председателя артели Крылова в неизвестном направлении, изъятие денежных и основных средств, а также преувеличение налогообложения изменили взгляд бухгалтера Шустова, и он еще за несколько дней до чистки написал заявление о выходе из ВКП(б).
Но Данило Пачин еще не знал, что ключи от сейфа и артельного шкафа были уже отобраны Скачковым от бухгалтера Шустова.
V
Дом Шустовых был под стать семье, такой же большой и широкий, в два этажа, с отдельной зимовкой, с горницей на зады и с чердачной светелкой. Даже и летом в иное время топили две большие печи: такое большое было семейство.
В роду Александра Леонтьевича долгожительство считалось привычным делом. Из каждых четырех прадедов обычно два-три доживали до того времени, когда правнуки начинали ходить по игрищам. Из каждых четырех прабабок две — три обязательно прихватывали перед смертью той поры, когда правнучки уже начинали невеститься.
По всем деревням окрест, а в иной и не по одному стояли такие же дома, и в тех домах жили многочисленные и многосемейные двоюродные и троюродные братья Александра Леонтьевича, жили также с дедами и прадедами.
Фамилия и родня многодетно была в чести у людей…
Данило Пачин еще раз со тщанием вытер о луговину свои хорошо промазанные сапожищи. Он крякнул, мысленно подбодрил себя и вступил на крыльцо.
Ворота открылись перед ним сами, бесшумно и широко. Данило знал: сработало какое-то хитрое приспособление. В другой раз он обязательно бы изучил половицу в крыльце, которая рычагом была связана с воротней защелкой (груз на сыромятной тетиве, пропущенной через блок, открывал ворота, когда кто-либо ступал на эту хитрую половицу).
Двое мальцов разного возраста, держа в руках по красной морковке, с интересом глядели из глубины сеней, девчонка лет двенадцати тоже остановила грабли, которыми она сгребала у крыльца брюквенную ботву. Данило прошел в сени, не мешкая открыл двери в нижнюю избу:
— Дома ли хозяин, здравствуйте!
На него пахнуло духом большого семейства, это был смешанный запах пирогов, пеленок, сапожного вара, солода, загнетки и соснового помела.
— Дома, дома, проходи, Данило Семенович, — отозвался Шустов. Данило не без опаски перекрестился, как-никак зашел к вчерашнему коммунисту. Потом подал руку Шустову.
— Садись, садись, только не испугайся нашей орды. — Шустов сучил сапожную дратву. — Брысь! Лягушата… Дайте-ко человеку место.
