В бесконечной тьме Кануны – единственное мерцание белого света, который кажется разводящимся пламенем. Но чем дальше наlookываешься, тем больше ощущается невидимая сила, пытавшаяся увести тебя в бесконечность. Носопырь мчался по неизвестному пути, ища начало света среди черной тьмы – лазурного дыму, который словно гасил его ярость....
— А на воре шапка горит! — отчеканил Игнаха.
Миронов опешил:
— Я? Кулак?
— А что, я, что ли?
— Ну, нет, ты погоди, Игнатий да Павлович. — Евграф выходил к столу. — Ты меня при всем народе… при всем обществе… Погоди, дай слово…
— Вот вы где все у меня! Вот! — стукнул по своей голове Судейкин. Носопырь приставлял к уху ладонь, норовясь послушать Евграфа. Нечаев, отвернувшись к молодяжке, закуривал, многие уходили по улице и заулкам.
— Товарищи! Товарищи! — Микуленок пытался остановить народ, но его уже никто не слушал.
— Объявляю перерыв на обед! — хрипло сказал Микуленок и в изнеможении поплелся к лошкаревской лестнице.
Судейкин незаметно проскочил в крашеные ворота, окликнул:
— Товарищ Микулин, что я тебе скажу…
Председатель сначала отмахнулся, но потом остановился:
— Чево?
— Давай-ко фуражками-то менять, вот чего.
Председатель на миг отупел. Но тут на его круглом лице прояснилось что-то радостное, какая-то еще не осознанная надежда блеснула в глазу.
— Давай! — догадываясь, в чем дело, едва не вскричал он. — А сколь придачи запросишь?
Судейкин за полу потащил Микуленка в лошкаревский нужник. Дверца уже не закрывалась изнутри на крючок, но все же их никто там не видел.
— Корову дам в придачу! Слышь, Киндя? — шептал не шептал, а кипел от надежды и радости Микуленок.
— Мне твоя корова не надобна. Ты мне это… Палашку на ночку…
Судейкин уже снял картуз и развернул холщовую тряпку:
— На, едрена-мать!
— Киндя… — Микуленок сперва схватил поперек Судейкина, потом схватил у него печать.
— Беги, беги, проводи коллективизацию-то, — улыбался Судейкин, расстегивая середыш.
Микуленок исчез. Он появился в красном углу как ветер. Еще не умея скрыть радости, он бросался из угла в угол, то закуривал, то садился. Сопронов с ядовитым любопытством следил за ним:
— Ты чему это лыбишься? Рад, что собранье сорвано?
— Та ска-ать, еще не сорвано.
— Говорить собрался? А чего молчал до этого? Через два часа чтобы продолжение. И чтобы колхоз к вечеру — как штык! Не будет колхоза, пеняй на себя, Микулин.
Сопронов хлопнул дверью. «Пошел к своей Зое хлебать окрошку», — подумал Микулин. Ему было никак непонятно, чего так злится Игнаха Сопронов. «И колхоз будет, и все будет», — вслух сказал председатель. И тоже пошел обедать.
