В бесконечной тьме Кануны – единственное мерцание белого света, который кажется разводящимся пламенем. Но чем дальше наlookываешься, тем больше ощущается невидимая сила, пытавшаяся увести тебя в бесконечность. Носопырь мчался по неизвестному пути, ища начало света среди черной тьмы – лазурного дыму, который словно гасил его ярость....
Но если б можно было спросить сразу все окрестные волости — со всеми их пятью десятками деревень, со всеми гумнами и земляными клонами, банями и мостами, лесными покосами и рыбными тонями, если б спросить всех сразу, старых и молодых, умных и дураков, живущих безвыездно и тех, что уже либо сами поглядывают за околицу, либо уходят и отъезжают по воле чужой, — сказано было бы: живой Штырь!
Может, и впрямь был Петька Гирин, по прозвищу Штырь, жив и здоров. Но если так, то где, по каким градам и весям шаркали его широкие галифе, какою водой умывал он свои белые, как солома, усы?
В сентябре кузнец Гаврило Насонов по совету Данила Пачина набрал платов и подался в Москву ко «всесоюзному старосте».
Дальше родственники Штыря говорили о каком-то давнишнем письме с Мурмана, а в том письме будто бы сообщалось о смерти Петьки. Но ведь Игнаха Сопронов видел Гирина, вернее, Гиринского, в Ленинграде, тоже около того времени! Еще надежнее было сообщение ездившего с бумагой в Вологду Степана Клюшина. Степан рассказывал, что своими глазами видел Штыря на вокзале и даже кликнул, но тот будто бы то ли не слышал оклика, то ли не захотел оборачиваться.
Дальше — больше.
Бухгалтер Шустов еще до чистки ездил на окружной съезд кооператоров, ночевал в Вологде у знакомых. Надо было достать второй сепаратор, чтобы открыть еще один приемный молокопункт — шибановский, но куда бы ни ходил Шустов, где бы ни хлопотал — всюду отказывали. Он пришел на квартиру расстроенный и случайно встретился там с высоким моложавым мужчиной, который не сознался, что он Штырь, а написал для Шустова всего лишь одну бумажку.
По этой бумажке Шустов получил не только сепаратор, но и кислоту, и пробирки для определения жирности.
Фамилия благодетеля была Гиринштейн.
Путаница копилась не только в именах и фамилиях, уже и самые проворные бюрократы не знали, где право, где лево; чистка, как чума или холера, почем зря косила их ряды, но ряды заполнялись новыми, и все клубилось везде, подобно осеннему дыму. Многие совслужащие растерянно ждали новых невзгод; те, что похитрее, бросали работу и меняли место житья.
