Последний месяц уходящего года подарил Ренну первые снегопады. Серый рассвет омрачен был лишь первыми хлопушками в виде белой пудры, которые кружились над городом. Я одна из первых на улицах, и по-детски радуюсь оставлять свои следы на чистой снежной глади.
А ты для чего просишь у меня три деревни? Разве у тебя есть сестры, которые не могут выйти замуж по причине бедности? Или твои родители вынуждены ютиться в нищенском квартале? Да нет, они прекрасно себя чувствуют, и дом у вас напротив королевского замка. Улавливаешь разницу? Бланш думает о других, ты думаешь о себе.
Милисент закусила пухлую нижнюю губу, и снова заплакала."
"– Не надо плакать, – сказал граф почти мягко. – Ты сама отдала меня ей, Милли. Отдала добровольно, обдуманно, своими руками, поверив в глупое суеверие.
– Я?! Никогда!..
Ален снова похлопал ее по плечу:
– Да брось, Милли, ты считаешь, что я совсем без глаз? Тебе и дела не было до Гюнебрет. И замок ты обзывала хлевом, и жить здесь не собиралась. А Бланш всё преобразила. Хотя могла напокупать себе нарядов и драгоценностей… Как делала ты.
Милисент невольно схватилась за богатое ожерелье, выложенное напоказ поверх ее дорогого платья.
– Поэтому не говори о ней плохо, – Ален взял Милисент за подбородок, заставляя поднять голову.
Он пошел к двери, но голос Милисент снова остановил его:
– Пусть всё так, Ален. Но человек – это не только сердце. Это ещё и тело. И страсть, которую тело испытывает. Пройдет год, два, ты насытишься своей доброй крошкой, и захочешь совсем другой радости – о, я поняла, что не любви! Постель – это ведь не любовь! И тебя снова потянет ко мне.
– Не потянет, – бросил граф через плечо.
– Не ко мне, так к другой! – крикнула она.
Ален взял ее за запястья и заставил опустить руки, а потом сказал, наклонившись к самому уху Милисент:
– Один поцелуй Бланш возносит на небеса. А тебе я желаю спокойной ночи и не отравиться собственным ядом.
