Нетленные страсти и коварные игры в кругу бранных друзей — вот что ждет читателя в мире "Каторжника". Проникаясь невинностью простого народа, но проникновенно описывая грязь его смертоносных дел. В этой книге судьба не знает границ и понятий справедливости — только честь и верность, как за пределами закона, так и в нем....
— Да вы не беспокойтеся! Мы люди тихие! А этот вот, — он ткнул пальцем в Фомича, — он вообще блаженный! Юродивый! Из расконвоированных! Он и мухи не обидит — только и знает, что про нерчинский завод свой бормочет да ходит под себя иной раз от слабости ума! Безобидный совсем!
От такой наглой лжи мы не выдержали и прыснули смехом. Фомич побагровел от ярости, но мы ржали в голос — нервы, натянутые до предела, наконец сдали.
Кержаки, услышав наш дружный гогот, тоже как-то растерялись, а потом и сами заулыбались.
— Чего надо-то? — пробасил староста.
— Да переночевать бы где да погреться, — сказал я. — Мы люди смирные, промысловые. Идем своей дорогой. Дайте приют на ночь — может, и торг какой устроим.
— Да где вас всех разместить? В амбаре если только?
— Помилуйте, отцы! Замерзнем же там! — выдал я. — Вы ж православные! Как можно с братом по вере этак-то поступать?
— Прохор Емельяныч, мож, в баню их пустишь? — обратился кто-то из толпы к самому здоровому и хмурому мужику с черной бородой лопатой.
— А на кой они мне в бане? Вшей только напустят! — недружелюбно буркнул Прохор.
— Дак промысловики же! Может, купят у тебя чего? Потолкуешь!
Услышав про баню, я чуть не застонал от предвкушения. Горячий пар! Веник! Эх!
— Ежели кайло да заступ отдадим — пустишь в баню помыться да переночевать? — напрямую спросил я Прохора. Тот смерил меня взглядом из-под насупленных бровей.
— Кайло да заступ… Казенные, небось? Тьфу, а не товар!"
"— Да нам бы только вшей прожарить да кости распарить! — униженно зачастил Софрон.
Прохор пожевал губами, прикидывая что-то. Потом махнул рукой.
— А, с вами! Ладно! Попаритесь, переночуете. Дров не жалко, тайга вон она. Тока утром чтоб духу вашего тут не было!
— Всенепременно! Будьте спокойны! — обрадовались мы и, взвалив кули, поплелись за Прохором к его добротному, крепкому двору.
Баня у кержака оказалась — мое почтение! Сруб из толстенных бревен, окошко с резными наличниками.
Я встал на караул сразу после бани: взяв тяжеленное ружье, пристроился у поленницы, изображая грозного часового и разглядывая хозяйский двор. Взгляд зацепился за конюшню и несколько крепких розвальней под навесом.
