Нетленные страсти и коварные игры в кругу бранных друзей — вот что ждет читателя в мире "Каторжника". Проникаясь невинностью простого народа, но проникновенно описывая грязь его смертоносных дел. В этой книге судьба не знает границ и понятий справедливости — только честь и верность, как за пределами закона, так и в нем....
Вопреки моим ожиданиям, следующие дни прошли на удивление спокойно. Видимо, нагоняй от мастера и наша неожиданная прыть во время драки подействовали на местных работяг отрезвляюще. Они держались поодаль, бросали косые, неприязненные взгляды, но в открытый конфликт больше не лезли. Работенка у печи шла своей адовой колеей — та же изнуряющая жара, тот же лязг железа, тот же едкий дым и пот, ручьями текущий по спине под арестантской робой."
"Мы с моими тремя «казанскими» подопечными притерлись друг к другу.
Вопрос о его навыках не давал мне покоя. Как-то вечером после работы, когда мы сидели на нарах в относительном затишье барака, я подошел к нему поближе. Он как раз чинил свой лапоть, сосредоточенно ковыряя шилом лыко.
— Слушай, Сафар, — начал я вполголоса, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Все хотел спросить еще тогда, у печи… Откуда ты так драться умеешь? Не похоже это на простую драку стенка на стенку. Четко работаешь, быстро.Башкир поднял на меня свои узкие, внимательные глаза. Помолчал секунду, словно взвешивая ответ.
— Учили, — коротко ответил он и снова уткнулся в лапоть.
— Кто учил? Где? — не отставал я.
Он снова помедлил, потом кивнул.
— Старшие учили, отец учил, дед учил. Конем владеть учили, саблей, кулаком биться. Мужчина должен уметь за себя постоять.
— Ловко тебя научили, ничего не скажешь. А сюда-то как угодил? — поинтересовался я, не надеясь на ответ, скорее так для проформы.
Сафар вздохнул, отложил лапоть.
— Землю нашу отбирать хотели. Начальство армейское с купцами сговорилось да с соседями, они всегда заглядывались. Лес под корень рубить начали, пастбища занимать. Старики наши жаловались — не слушал никто.
Я лишь молча кивал, слушая парня.
— Офицеру одному врезал сильно, когда он на старика замахнулся. Не насмерть, но знатно. Вот и весь сказ. А там бунт и каторга. Многих тогда забрали.
Он говорил спокойно, без надрыва, как о чем-то давно решенном и неизбежном. В его голосе не было жалости к себе, только глухая констатация факта.
