Автор
Журналистка Валентина Мальцева попадает в водоворот событий, связанных с Лубянкой. Она оказывается втянутой в интриги высших эшелонов власти, где фигурируют имена Андропова и Политбюро. Начинается напряженная игра за реальную власть среди влиятельных фигур.
— Хорошо, — Гескин вытряхнул из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой. Потом, перехватив мой молящий взгляд, вытряхнул еще одну и кинул ее в мою сторону. Этим же маршрутом спустя секунду последовала и серебряная зажигалка в виде подковы. — Та кличка… Ну, прозвище, которым, как вы сказали, меня наградили там, у вас… Это правда или вы блефовали?
Я знала, что он спросит меня об этом. И знала, как и с какой интонацией ответить.
— Это ложь! — баритон Гескина вдруг сорвался на фальцет. — Это не может быть правдой! Кто вы такая, чтобы с вами говорили на подобные темы?! Девчонка! Дилетантка!
— Со мной разговаривал школьный друг, — я старалась придать своему голосу нейтральное звучание. — И сказал он об этом вскользь, походя, ради шутки…
— Ничего себе шутки! Вы можете назвать его имя?
— А зачем? Вы же не поедете на другое полушарие, чтобы разнести из пистолета его башку, ведь так? Пожалуйста, я могу сказать, как его звали в школе. Но, боюсь, это уже не та информация, которая вам нужна…
— Ну ладно… — Гескин отошел от окна и вновь сел в кресло. — Сейчас это действительно не принципиально.
— Неужели вас настолько задела вся эта история? — на сей раз я спрашивала искренне, меня и впрямь интересовало, что же происходит с этим старым, сложным и, видимо, не очень счастливым человеком.
— Да, — барон откинулся в кресле, и я вдруг заметила, что ему не мешало бы побриться: седая щетина проступала на его дряблых щеках как-то неравномерно, пятнами. — Моя мать, чудесная добрая женщина, была схвачена в Варшаве в самом начале войны и расстреляна как еврейка. А ведь она никакого отношения к этой нации не имела. Приехала погостить к подруге… Я ненавижу евреев! И мне ненавистна моя фамилия. Она давала людям куда более низкого ума и происхождения возможность разговаривать со мной так, словно они посвящены в глубокую тайну моей жизни… Это оскорбительно для меня, вы понимаете?
— Что? — Гескин вскинул на меня помутневшие глаза.
— На свою русскую половину я вас понимаю, — пояснила я. — Увы, не могу выразить полную солидарность с вами, барон, поскольку мама моя — чистокровная еврейка с самой мерзкой на свете фамилией Рабинович. Так что Гескин — это еще не так безнадежно. Особенно если человек с такой фамилией не имеет отношения к евреям…
— Это вы меня простите. И давайте закончим дискуссию по национальному вопросу. А то у меня ощущение, будто я не в гостях у потомственного аристократа, а на разборке в райкоме партии.
— Хорошо, — кивнул Гескин.