Воду монетами, спрятанными под полы учителя-католика, Евгений Степанович бросал в реку, надеясь, что они не пропадут и помогут его тайной церемонии. В этом эпизоде, как в истории Лжедевушки, он демонстрирует свое искушение — отступление от православия ради ближнего. Пролог предвещает заговор последних Романовых, где каждый шаг обречен на подрыв царской власти....
— Так, теперь надо рот заткнуть, чтоб без дела не орала, и поторапливаться, пока соседи с работы не приперлись.
И все равно так аккуратно Демьян Григорьевич еще никогда не работал. К счастью, у старухи имелся патефон. Так что звуки его коротких ударов и стоны Гагариной никто из соседей не услышал, работал он умело, проворно, у старухи только зрачки расширялись да глаза из орбит пучились. Но молчала, старая, как кремень молчала. Ну, да ничего. Когда Демьян Григорьевич утомился, он пустил в дело козыри, стал самозабвенно расписывать, что сделают в застенках ГПУ с Зинаидой Вейсбах и ее отродьем, как поглумятся над ее дочерью, во что превратят сына и внуков.
"В общем, рассказала, что сокровища где-то в Тобольске схоронены, а в Ленинграде только карта спрятана, без нее до сокровищ не добраться.
И что теперь делать? А ничего, Вейсбах искать, Зинаиду Павловну. Фамилия у нее подходящая, не Иванова, через адресный стол вмиг отыщется.
Демьян Григорьевич на ощупь миновал длинный темный коридор, добрался до входной двери и с грехом пополам одолел дверной замок.
Выходило так, что в квартире его никто не видел, старуха мертва, из свидетелей один дворник. Но ему он наплел с три короба, значит, можно не волноваться. И Демьян Григорьевич, ужиком выскользнув из парадного, слился с потоком спешащих по тротуару граждан. Отойдя подальше от дома, он спросил у какой-то гражданки, где тут у них Главпочтамт, и, купив по дороге у уличной торговки горячих пирожков с мясом, поспешил к трамвайной остановке.
— Ой, нагулялся, милок? — встретила Демьяна Григорьевича старуха. — Устал небось? А у меня щи свеженькие, садись, поешь, а если денег подкинешь, так и за водочкой быстренько сбегаю. Надо же твое прибытие отметить, — балагурила старуха, доставая из буфета тарелки и ложки и нарезая хлеб.
— На вот, и папирос возьми. «Казбек».
