Воду монетами, спрятанными под полы учителя-католика, Евгений Степанович бросал в реку, надеясь, что они не пропадут и помогут его тайной церемонии. В этом эпизоде, как в истории Лжедевушки, он демонстрирует свое искушение — отступление от православия ради ближнего. Пролог предвещает заговор последних Романовых, где каждый шаг обречен на подрыв царской власти....
— Ну, прочитайте уже! — Теперь он был нервным, дерганым, то ли от пережитого напряжения, то ли из-за майора.
— Максим, он пишет, что за нами охотятся убийцы, чтобы мы были осторожны и немедленно связались с ним и сообщили, где находимся, — полными ужаса глазами смотрела на экран Полина.
— Убийцы? — скептически проговорил Максим. — Думаю, он просто пронюхал про сокровища, уж не знаю как.
Договорить Максиму не удалось. Двери машины бесшумно распахнулись, и в салон втиснулся незнакомый здоровяк, впечатав Максима в его спутницу, но ненадолго.
От этого тихого насилия у Полины кровь застыла в жилах, она даже пискнуть не могла от охватившего ее ужаса. Максим пришел в себя быстрее.
— Кто вы такие что вам надо? — возмущенно воскликнул он и тут же почувствовал уткнувшийся ему в ребра ствол.
— Цыц. Не будете вякать — еще поживете, — грубо велел тот, что втиснулся за руль.
— Что вам от нас надо? — строгим, ничуть не испуганным голосом спросил Максим, хотя ощущение оружия на собственных ребрах было ему и в новинку, но его организм в стрессовых ситуациях всегда отключал ненужные эмоции, оставляя работать только холодный разум, а тот подсказывал, что в двух шагах от Невского проспекта их убивать не будут.
— Я тебе это расскажу чуть попозже, — усмехнулся сидевший рядом мужик. — Мобилу давай, и ты, курица, тоже. — И повернул ключ зажигания.
Глава 27
1957 г.
Аглая, по-девчоночьи размахивая стареньким парусиновым портфелем отца, который чудом уцелел в блокаду, выскочила из прохлады сводчатого вестибюля Восточного факультета на залитую майским солнцем набережную и зажмурилась от яркого слепящего света. Вдохнула свежий запах воды, приоткрыв один глаз, взглянула на сверкающую гладь Невы, на сияющий купол Исаакиевского собора за рекой, помахала рукой, как старому другу, Медному всаднику. Ей хотелось обнять целый свет — столько радости плескалось в ее сердце, лилось через край.
"Аглая обожала позднюю весну. Цветущие сирени на Менделеевской линии, искрящиеся на солнце воды Невы, свежую зелень травы на газонах, какую-то невыразимую буйную силу жизни, пробивающуюся сквозь городской асфальт, наполняющую сады и скверы, искрящуюся в лицах людей на улице, особую весеннюю мелодию, звучащую в ее сердце. Мир жив, прекрасен и будет еще прекраснее, потому что нет войны и больше никогда не будет.
