Матвей Роговцев уселся на заброшенной лавке возле древнего дерева, вокруг него стелилась грязная рябь старых пивных бутылок. Временами его тревожили тени ветвей, которые словно крадучись проникали за закрытые глаза, будто хотят сказать что-то важное. Это место казалось симбиозом прошлого и настоящего — стараясь не замечать, но всегда напоминающее о том, кто он есть на самом деле....
Михаил безучастно смотрел на брата и думал: «О чем беспокоится этот придурок? Тоже мне, потеря – жена ушла из дома. Неужели он не понимает, что сейчас нам нужно делать ноги? С ней или без нее, какая, на хрен, разница? Черт! Как же так получилось, что я полностью завишу от этого идиота? И у меня ни копейки! И живу я в доме, записанном на него, и машину вожу его старую. А что он был бы без меня?»
…Михаил, сколько себя помнил, столько и помнил эту обузу – своего младшего братца. Их общий отец, дав сыновьям свою фамилию, благополучно скончался от очередной выпитой бутылки какого-то суррогата.
Папы вроде как не было. Ни у Миши, ни у младенца. Все та же нянька, притворно вздыхая, поглаживала Мишу по голове со словами «лучше бы он совсем не приходил» и кивала на мужичка в старом пальто, топчущегося в коридоре. Став старше, он все-таки выспросил у матери об отце. Толком она ничего не рассказала, просто достала из ящика письменного стола свадебную фотографию и сказала: «Вот такой он был, Судняк, а то, чем он стал, ты видел».
Мать не была ни ласковой, ни грубой. Даже находясь дома, она работала. На столе в спальне аккуратно лежали стопки бумаг и папки. Трогать что-либо на этом столе запрещалось категорически. Синий «химический» карандаш, взятый из деревянного стаканчика на время, стоил маленькому Игорю недели без конфет.
"Это чувство сохранилось и по сей день. Михаил, отвечая за Игоря, шел у него на поводу. Вот такой парадокс. Впервые попавшись на мелком рэкете с привокзальных старух, торгующих сигаретами врассыпную, Игорь кивнул на Михаила как на свою «крышу».
