Внутри здания Клиники измены кипела атмосфера нервозности и напряжения. Маша Горошкина, с хрустом пролезшая через коридор, оказалась в кухне, где женщины готовили обед для пациентов, находящихся в состоянии эмоционального шока после перенесенных операций.
Предположение, что Филипп крутит роман с кем-то из них, находилось за гранью человеческих понятий добра и зла.
Сестра Катенька, сидевшая на приеме с заведующим, уже справила сорокалетие, но сохраняла миловидность. Прекрасные зубы, губки бантиком, большие эмалево-радостные очи. Пухлые формы выпирали из-под белоснежного халата не без приятности для глаза. Катенька вечно пребывала в прекрасном настроении, долго и вкусно смеялась самой незамысловатой шутке и на любые требования отвечала: «Сию секунду». Насколько Юля смогла выяснить, у нее была хорошая семья, двое детей и муж, души не чающий в супруге.
Был еще один объект, достойный самого пристального внимания, – ее собственная медсестра. Устраивая Юлю на работу, Александр Кимович сказал: «Я отдаю вам самое ценное, что у меня есть, – сестру Елизавету».
«Самое ценное» была Юлиной ровесницей, но выглядела старше из-за своей стародевической повадки. Высокая, сухопарая, с породистым, но некрасивым лицом, Елизавета смотрела на мир строго и укоризненно. Тонкие губы, не тронутые помадой, всегда были презрительно поджаты.
– Коковцева опять сегодня никаковцева, – говорил Александр Кимович, и Елизавета, не дрогнув лицом, отправлялась вскрывать фурункулы и зашивать раны.
Эту самую Коковцеву, женщину хорошую, работящую, но слабохарактерную, Юля не принимала в расчет.
