Вечерний домой Илья Алексеевич чувствовал себя окованным серыми тенями и пронизывающим ветром. Огромный город был покрыт облаками осеннего неба, а каждый шаг его приближения к дому казался наполненным ужасным предчувствием. Каждая серая тень могла стать злом застигнувшим его врасплох, словно какой-то мрачный сюжет из повести о верности....
— Привет, Иван.
Анциферов удивился, что Яков Михайлович помнит, как его зовут: несколько раз они с Зоей навещали Розенберга в его загородном доме, но Иван почти не принимал участия в беседах старых друзей. Он купался, спал в гамаке и под руководством красивой молодой жены Розенберга таскал камни для альпийской горки.
Мужчины постояли молча, каждый думал о своем. Яков Михайлович замерз, стал подпрыгивать и шмыгать носом.
— Вы идите, а я тут еще побуду, — сказал Иван. — Снег смету.
— Не надо. Пусть будет.
Ваня кивнул.
— Яков Михайлович, давно хотел вас поблагодарить, что за могилой ухаживаете.
— Я? Прости, но я здесь первый раз…
— Но вы же платите кому-то за цветник и за все.
Розенберг покачал головой:
— Увы, нет. Не подумал как-то. Хотя и мог бы.
— Да нет, тут присмотр хороший. Наверное, родственницы какие-нибудь. Да и я ухаживаю.
Розенберг выбрался на дорожку и курил там, дожидаясь Ивана. Нежные белые розы, которые он положил на могилу, быстро исчезали под снегом, Ваня пристроил рядышком свои цветы, сожалея, что и их минут через пятнадцать не станет видно.
— Вот и повидались, — шепнул он, прикоснувшись к холодному камню, — не думай, я тебя помню.
Розенберг вовсю скакал на дорожке, размахивая руками.
— Ну и дубак! — воскликнул он. — Давно такого не помню.
Ваня рассеянно кивнул. Тропинка была слишком узкой для двоих, и они пошли гуськом. Замерзший Яков Михайлович почти бежал, отчего все время оступался в снег.
— Полные ботинки набрал, — пожаловался он возле машины. — Садись, Ванюша, подвезу. А то поехали ко мне.
— Что вы, Яков Михайлович! — Машина была шикарной, просто вызывающе роскошной, и Ваня оробел.
— Правда, поехали! Дианка у родителей, так что посидим вдвоем, как говорится, sans les dames [2]. Помянем Зоечку.
Розенберг почти насильно затолкал Ивана в машину.
— Мы уезжаем, — сказал он грустно, включая зажигание. — Отправляемся в Лондон работать. Так что я сейчас каждому человеку из прошлого рад.
Ване вдруг очень захотелось посидеть с этим симпатичным крепышом, послушать его рассказы о Зоиной молодой жизни…
Розенберг наполнил тяжелые низкие стаканы почти дополна.
— Господи, не прими за грех, прими за лечение, — сказал он, и, не чокаясь, мужчины выпили.
