Уныло выглядела княжий двор, когда Унемыслов самокемпияла под широким платком бурой шерсти с служанкой по улице. Лунный свет отражался на лужах, будто придавая дороге скользкость, как лед. Жители желали бы скоро белого хода Мокоши, чтобы не было так темно ночью и серо днем....
Он не ошибался, не слишком много мнил о себе, когда видел нежность и призыв в ее светло-зеленых глазах. До возвращения Святослава можно успеть позаботиться о своем счастье, лишь бы только знать, что она не пренебрежет им, не отвергнет сына челядинки.
Теперь он это знал.
* * *Всю ночь Величана спала вполглаза, ворочаясь, изнывая от тревоги и от счастья, снова и снова стараясь пережить каждый миг этой встречи. Снова и снова вставал перед ней взгляд Люта – пристальный, ищущий, будто стремящийся проникнуть в само ее существо; оживало в телесной памяти ощущение его теплой шероховатой щеки, его губ, и всю ее пронзала сладкая горячая молния.
А под утро, еще до белой зари, приехала усталая княгиня, и вмиг все поднялось, загомонило. Горяна родила, родила благополучно, мать и новорожденный сын были живы и в хорошем здоровье. Услышав это, Величана разрыдалась; так разрешилось ее напряженное ожидание, Мокошь ответила на ее мольбы.
– Слава Мокоши! – приговаривала Эльга, обнимая то Величану, то прыгающую в одной сорочке Браню.
На утомленном лице ее было такое облегчение, что Величана понимала: она радуется не только внуку, как всякая бабка, но и тому, что семья избавлена от новых потрясений, защищено продолжение рода, в державе будет мир.
Княгиня легла спать, но Величана больше не могла даже пытаться заснуть. На рассвете она поднялась, оделась и пошла смотреть, чтобы не проспала челядь. Охваченная общей радостью, полная своими надеждами, она уже чувствовала себя частью этого дома и Эльгиной семьи – а ведь дней пять назад она знать не знала этих людей! Ей бы повезло со свекровью, стань она женой Святослава…
Греческим послам вновь пришлось ждать: княгине стало не до них.
