И снова Бернс влюбился, и снова появилась прекрасная песня, где говорилось о «золотых кудрях Анны».
В конце апреля 1791 г., когда Джин кормила их новорожденного сына Вильяма, Роберт рассказал жене, что Анна умерла от родов и что у ее родных осталась крохотная девочка, его дочка, такая же черноглазая, как все их дети. На что Джин сказала мужу, чтобы тот привез девочку к ней, она выкормит обоих детей.
Девочку назвали Элизабет, Бетси. Она выросла красивой, умной, вышла замуж за хорошего человека, ткача Томсона, родила ему семерых детей. О Джин она говорила одному из первых биографов Бернса: «Добрей и ласковей ее не было человека на свете…»
Джин редко бывала где-либо с Робертом. Утешение и отдохновение от трудов он искал в другом обществе. Едва открылся театральный сезон в Дамфрисе, как он тут же увлекся примадонной театра очаровательной мисс Луизой Фонтенель. Бернс старался не пропускать ни одного спектакля с участием прелестной актрисы. Он посылал ей стихи с комплиментами, а если не мог попасть в театр из-за неотложных дел, писал: «О, как завидна ваша участь! Вы сейчас будете играть…. Но, радуясь с теми, кто радуется, не забудьте поплакать с теми, кто плачет, и пожалейте вашего печального друга Роберта Бернса»."
"Можно только поражаться сексуальной энергии поэта, умудрявшегося заводить сразу два, а то и три романа, добросовестно выполнять обязанности акцизного инспектора, писать стихи, гулять с друзьями в тавернах и еще думать о своих детях — законных и незаконных. Не успела в его жизнь войти Луиза, как следом за ней появилась молодая англичанка Мария Бэнкс Риддел, дочь губернатора одной из колоний, талантливая, остроумная женщина, с легким, непосредственным характером. Муж Марии, избалованный красавец Вальтер Риддел, отвез свою юную жену и новорожденную дочку в Шотландию к брату и совершенно ими не интересовался, вечно разъезжая по каким-то финансовым делам. Мария, очень любившая поэзию, была поражена, встретив в глухой шотландской провинции «настоящего поэта» — и какого! К тому же он оказался превосходным, остроумным собеседником и одним из образованнейших людей в округе!
«В нем было какое-то необъяснимое колдовство», — писала Мария впоследствии и, вероятно, ни с кем из друзей Бернс не был так откровенен и задушевно прост, как с ней. Он посылал ей свои новые стихи, сопровождая их маленьким письмом. «Что скажешь о них Ты — мой первый и прелестнейший критик?» — спрашивал он и подписывался: «Твой навеки».
Бернс неизменно сопровождал Марию в театр, иногда негодуя на то, что вокруг нее вертится слишком много молодых офицеров. Он даже настоял на том, чтобы кроме него и Марии в ложе больше никого не было.