В золотистых лучах рассвета в палатах царя произошло нечто редкое — Евдокия, обычный летописец, был награжден высоким почетом. Но больше всего на свете она желала передать подарок Царице и её боярыней. Упорная молчаливая служанка, теперь царская подруга, наверное, пытается найти способ, как бы не отказаться от деликатного приглашения царя.
Она гадала удивился ли он, увидев ее сидящей с лютней перед всеми. Дуня ничего не могла поделать с навалившимися мыслями и готова была возненавидеть себя за несобранность.
Юрий Васильевичи замешкался, увидев Евдокию. Ему захотелось послушать её, а она перебирала струны, погрузившись в себя. Все смотрели на нее, ропща на затянувшееся ожидание, но тут его Евдокиюшка подняла голову и улыбнулась ему.
Её улыбка показалась ему печальной, и он нахмурился. Откуда ему было знать, что у боярышни разыгралось воображение и ей почудилось, что ничего у них не получится. Они так и будут смотреть друг на друга, мечтая о несбыточном, потому что обречены на одиночество самой судьбой.
Она опустила глаза, а пальцы уже ударили по струнам, извлекая из лютни первые аккорды. А потом все услышали трогательно нежный голос:
Дотянись рукой — твоя,
Нельзя, нельзя, Не смотри мне так в глаза —
Нельзя, нельзя…
Князь подался вперёд, бросая раздражённые взгляды на тех, кто продолжал переговариваться и мешал ему слушать. Евдокия пела негромко и, будь его воля, то он запретил бы всем дышать.
Вспоминать, как рука в руке лежала —
Нельзя, Мне теперь мира мало, хоть мир во мне…
Наконец-то все смолкли, а кто-то закрыл двери в большой зал, и голосок Евдокии добрался до каждого слушателя, тревожа сердце.
Я хочу, чтобы это был сон, Но, по-моему, я не сплю, Я болею тобой, я дышу тобой, Жаль, но я тебя люблю…*
Дуня чувствовала, что распевается, а музыкальное сопровождение на лютне неплохо подходило для выбранной песни. Волнение улеглось, уступая место творческому вдохновению, и она взглядом влюблённой женщины оглядела зал. Если где-то сфальшивит или недотянет, то актерская игра всё скроет. Уж если впечатлять, то по всем фронтам!
Я болею тобой, я дышу тобой, Жаль, но я тебя люблю…
Дуня продолжала петь и видя, как её слушают, почувствовала, что настроение у неё взлетело до небес. На ходу она заменила несколько слов из песни, чтобы потом не объяснять непонятное, но это было уже неважно. Она пела, полностью отдаваясь страданию.
Заблестевшие глаза женщин придали ей уверенности. Некоторые дамы так прониклись, что не сдерживались, и их щеки были мокрыми. А мужчины смотрели на неё, не моргая: ей удалось пробиться к их бронированным сердцам.
Евдокия вошла в роль и посмотрела на Юрия взглядом страдающей лани, но тут её руки дрогнули, а горло сжал спазм. Его горящий взгляд буквально рассекал её жизнь на «до» и «после».
