В золотистых лучах рассвета в палатах царя произошло нечто редкое — Евдокия, обычный летописец, был награжден высоким почетом. Но больше всего на свете она желала передать подарок Царице и её боярыней. Упорная молчаливая служанка, теперь царская подруга, наверное, пытается найти способ, как бы не отказаться от деликатного приглашения царя....
Евдокия сняла с пояса красивую стеклянную бусину и подала старшему слуге:
— Держи, я довольна твоей заботой обо мне.
Мужчина быстро схватил бусину и спрятал её в мешочек, висящий на груди.
— Я ещё подушки принесу, — собрался бежать он.
— Лучше ещё одно креслице принеси — я жду князя.
Слуга убежал и чуть не столкнулся в дверях с Юрием Васильевичем.
— Евдокия Вячеславна, — поприветствовал он её и быстро подойдя, растерянно замер.
— А я вот… — смутилась она, — угощение тебе припасла и кофе варю.
"— С твоих рук даже яд приму, — глупо улыбаясь, заявил он и боярышня хлопнула его по груди.
— Юрий Васильевич, тебе будет стыдно за то, что кофе ядом назвал.
— Да я не это имел в виду…
Она хмыкнула, показала ему рукой на креслице, а сама наклонилась к очагу и чуть подвинула ковш с кофе поближе к углям. Подождала. Слуга прибежал, неся ещё одно барское кресло. Евдокия как раз следила за появившейся кофейной шапочкой. В ковшике она вышла слабенькой, но заметно пришла в движение, и боярышня ловко подняла ковш, ставя его стол.
— Говорят, ты смотрел, как мы готовим? — спросила она, снимая с подноса десерт и пододвигая его князю. Потом расставила неказистые толстостенные глиняные чарочки, которые она называла чашечками, внимательно осмотрела сахар, принюхалась и все-таки убрала от греха подальше. Самый чистый она использовала при приготовлении десертов, а остатки выглядели неказисто.
— Я хотел позвать тебя на прогулку, — пояснил князь, а в глазах у него мелькнула тоска.
Стоя у входа кухни и наблюдая за женскими хлопотами, он чуть с ума не сошёл от накатившего на него одиночества. Смотрел, как Евдокия обхватывает ладошки Елены Стефановны, уча готовить, а сам представлял, что это могла быть его семья и что сейчас они повернутся к нему, обрадованно воскликнут и повиснут на шее.
Замечтался, затосковал, а особенно горько было, что по молодости упустил воспитание единственной дочери.
Через пару недель ему исполнится тридцать четыре года, и он успел бы поставить внука на ноги, да ещё и на правнука поглядел бы. Но не было у него любви в ту сторону, лишь сожаление, что так вышло.
