В золотистых лучах рассвета в палатах царя произошло нечто редкое — Евдокия, обычный летописец, был награжден высоким почетом. Но больше всего на свете она желала передать подарок Царице и её боярыней. Упорная молчаливая служанка, теперь царская подруга, наверное, пытается найти способ, как бы не отказаться от деликатного приглашения царя....
Вдруг сердце зайдётся от счастья, когда маленькие детские ручки обнимут её за шею? Вон Машка как сияет, когда на своих карапузов смотрит!
Боярышня никак не могла решить, какое будущее её устроит, но по приезду бабушки Аграфены решила положиться на судьбу по примеру Балашёва. В его фатализме было что-то обнадеживающее. Ведь благодаря ему Кузьма не сломался, вернувшись домой. Он уверен, что бог ведет его туда, куда ему надо больше всего.
Бабушка ничуть не изменилась, оставаясь такой же весёлой толстушкой, какой её запомнила Дуня.
— Ах вы мои славные, — ворковала она, обнимая двоюродных внуков. — Ванюша, какой же ты статный и мужественный! А усище-то… это же усы, а не молочная пенка? — прищурилась Аграфена, дразня заважничавшего при ней боярича.
Ванька выпучил глаза, а Евдокия расхохоталась. Была б её воля, она обязательно сбрила бы брату кошачью щеточку и тот пушок, что он зовёт бородой. Но Ванюшка не даётся.
— Какие вы взрослые! — умилялась монахиня. — Машенька, как же ты похожа на Настьку… хм, на настоятельницу Анастасию в молодости.
Мария смутилась.
— А это что за малыши? Никак правнуки?
Натетешкавшись с Машиными крохами, Аграфена обняла Дуню.
— Забыла ты нас, не приезжаешь, — шёпотом упрекнула она. — А мы все слухи о тебе собираем… Настька повелела всё записывать, чтобы потом легче было житие твоё составлять потомкам.
Евдокия крепче прижалась к бабушке. Она переросла ее на полголовы. Та погладила её по плечику и отпустила. Глаза ее подозрительно заблестели, но внучка увлекла ее смотреть дом.
Родственница с удовольствием прошлась по всем этажам, сиюминутно ахая и охая, а за столом рассказала о житье-бытье в монастыре. О молитвах умолчала, то само собой. Зато с гордостью перечислила о творимых делах и сестрах, ставших соратницами.
— А я думала, что у вас тишь да гладь да божья благодать, — с улыбкой произнесла Милослава. — Иногда подумываю, что мне к вам пора.
— Да ты что такое говоришь? При живом-то муже? Или неладно у тебя с ним? — забеспокоилась Аграфена.
— Все ладно у нас, но дети выросли… — всхлипнула Милослава, — Маша замужем и редко приходит. Ей мужняя семья ближе стала, — несправедливо пожаловалась боярыня. — Дуняша дома не бывает, а сейчас вовсе уезжает и вот-вот замуж выскочит.
— У тебя сын растёт! — напомнила ей Аграфена.
— Ванюшка новиком идёт службу служить."
"— Да-а, как время летит, — покачала головой монахиня. — Но тебе в монастырь нельзя, — строго произнесла она.
