Валерий Петрович с его крепкими руками и горячим сердцем изображает любовь в образе невидимого хрустального шара, что заставляет читателей задуматься о структурах и динамике чувств. Кочевая кровь — это роман об эмоциональных взаимодействиях и их неожиданных хрониках в жизни Валерия Петрова, где каждый шаг — новое измерение любви и отчуждения....
«Вот ведь сволочь! – в бессильной ярости подумал я. – Какая нафиг перестройка! У меня девочка с тонкими косичками, у нее зубы режутся, а он про перестройку толкует! Кому нужна его перестройка, если в магазинах продукты только по блату достать можно, а за водкой очереди на полкилометра? У меня ребенок капризный растет, а он о новом мышлении проповедует!»
Я встал, надел домашнее трико, сунул ноги в туфли и пошел разбираться с Горбачевым.
На втором этаже, вытянув ноги поперек коридора, сидел на полу сосед снизу. Он был без обуви, в рваной майке и поношенном трико с вытянутыми коленями.
– Это у тебя Горбачев говорит? – строго спросил я. – Заткни ему рот, или я мозги тебе вышибу!
– Ничего не могу сделать, – безразлично ответил сосед. – Дверь захлопнулась, ключи в комнате остались.
Я осмотрел замок. Ничего сложного. Любой тонкой пластиной открыть можно.
– У тебя вилка есть? – спросил я.
Сосед из внутреннего кармашка трико достал обычную алюминиевую вилку.
– Пожалуйста, не выбрасывай радио! Посмотри, у меня ничего нет: ни жены, ни детей, ни телевизора. Только один транзистор. Будь человеком, не лишай меня последней радости в жизни.
– Хорошо, – согласился я. – Оставлю я твой приемник в покое, но ты переключи его на другой канал.
– Ничего не получается! – признался сосед. – Я пробовал поискать другую волну, но везде только он.
Я покрутил ручку настройки. Действительно, по всем каналам был один Михаил Сергеевич.
– К утру он успокоится, – заверил сосед. – Он всегда перед рассветом спать уходит, и тогда развлекательные каналы начинают работать.
– Сделай его тише! – велел я. – Еще раз он меня разбудит, тогда пеняй на себя – приду и выброшу в окно и тебя, и его.
Сосед обрадовался, убавил на транзисторе громкость, достал из хлебницы черствый кусок хлеба.
– Прими от меня скромную благодарность, – сказал он, протягивая хлеб. – Больше ничем тебя угостить не могу, сам видишь, живу я голодно, как монастырская крыса.
Под продавленным диваном кто-то заскребся, завозился, и в щель между диваном и полом высунулась тощая крыса.
– Что ты мелешь! – воскликнула крыса человеческим голосом.
