В начале весны мир медленно заворачивался в холодные тени. Полосатый мешок издалека проплыл сквозь зарождающуюся серость, а небо над головами приобретало синеву свечения даже в тепле ранней весны. Странное ощущение дробило старые краски уходящего лета.
– И вообще, это другое место…
Когда он вернулся к обломкам, солнце стояло уже высоко и на месте катастрофы вовсю кипела работа. Разрезанный по пилотской кабине фюзеляж с помощью ваг и веревок спасатели МЧС тащили к длинному ряду кусков дюраля и агрегатов машины – готовили к транспортировке, а в двадцати метрах от него солдаты срочной службы с мотопилами и топорами разрубали вертолетную площадку. На Шабанова никто не обращал внимания, и он, незамеченный, прошел вдоль останков самолета. «Черных ящиков» здесь, разумеется, уже не было, наверняка уже отправили в округ, но зато среди битого и рассортированного металлического хлама он нашел ручку управления, сломленную у основания в момент крушения.
Это была последняя ручка, за которую он держался в небе, штурвал последнего самолета – можно сказать, вещь памятная, музейная, и можно повесить на стену вместе с гермошлемом, как экспонаты.
Он не знал, когда будет вертолет и как скоро его вывезут отсюда; впрочем, это было теперь не особенно-то важно; и казалось, все равно где лежать – в инфекционном, в генеральской палате, в «веселом» отделении или вовсе в дурдоме.
Часа через три появился главный конструктор с охранниками, избавился от ноши и подошел к Шабанову.
– Не расстраивайтесь, Герман Петрович, – успокоил он. – Я все равно верю вам. Просто сегодняшний опыт не удался, но отрицательный результат – тоже результат.
– Все равно она вертится, – сказал Шабанов.
